— Вот тебе и вся твоя программа, — тихо произнесла баба Маша в пустую лесную тишину.
Она накрыла кастрюлю помятой алюминиевой крышкой, чтобы суп получше потомился, села обратно на бревно и стала смотреть на огонь. Вопреки предсказаниям Софьи Петровны, есть ей совершенно не хотелось. Но уходить домой она тоже не хотела. Ей просто хотелось посидеть в тишине, нарушаемой только мерным, покорным бульканьем её собственного, абсолютно свободного супа.
Через два часа она сидела в полупустом пригородном автобусе, крепко держа на коленях замотанную в старое полотенце кастрюлю с наваристой Софьей Петровной.
В салоне пахло сырыми пальто, дешёвым табаком от водителя и перегаром от дремавшего сзади дачника. Окна автобуса густо запотели, отсекая пассажиров от непроглядной октябрьской тьмы, которая за бортом поглощала перелески, пустые грунтовые дороги и заколоченные дачные домики. Автобус трясло на ухабах, и тогда бульон внутри кастрюли тихо плескался под алюминиевой крышкой.
На соседнем сиденье шуршала пакетом женщина средних лет с усталыми глазами — из тех, кто допоздна задерживаются на дачах, спасая от заморозков последние помидоры на грядках. Она несколько раз косилась на кастрюлю, из-под крышки которой пробивался тонкий, но невероятно густой умопомрачительный аромат говядины, картошки и каких-то диких лесных трав.
— Ох, хозяюшка! Ну, и запах из Вашей кастрюли, — не выдержала соседка, улыбнувшись бледными губами, — прямо на весь автобус. Свеженький супчик, с костерка? Дома-то, небось, дедушка ждёт, угощать будете?
Баба Маша медленно повернула голову. Её пальцы ещё сильнее сжали тёплые бока кастрюли.
— Нет у меня дедушки, милая, — тихо, но отчётливо ответила она, — одна живу. А суп этот… Это я так. Сама себе доказала, что в любой момент рецепт поменять могу.
Соседка удивлённо моргнула, не зная, что ответить на такую странную откровенность, уткнулась в свой пакет с помидорами и больше Марью Гавриловну не тревожила.
Автобус остановился на окраине города, зашипев воздушными тормозами. Баба Маша тяжело поднялась, прижимая кастрюлю к груди, словно величайшую ценность, и сошла на разбитый асфальт под мелкий жалящий дождь. Она шла мимо серых панельных пятиэтажек, где в окнах горел одинаково предсказуемый бело-жёлтый свет. Мимо шумящих машин. Мимо людей, каждый из которых шёл по своей невидимой, строго заданной программе.
Дома она не стала зажигать свет в прихожей. Разулась в темноте, прошла на кухню и поставила остывающую кастрюлю на холодную конфорку газовой плиты.
Она достала из шкафа глубокую тарелку с синей каёмочкой — ту самую, из которой когда-то кормила мужа. Ложка привычно звякнула о фарфор. Марья Гавриловна набрала полный половник, подняла его над тарелкой и замерла. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь кухонное окно, бульон казался тёмным, янтарным и абсолютно неподвижным. Физика, химия, причинно-следственные связи — всё было внутри этой тарелки. И где-то там же, на самом дне, покоилась гордая Софья Петровна.
Баба Маша аккуратно вылила бульон обратно в кастрюлю. Накрыла крышкой. Она не стала ужинать.
Старушка подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела вниз, на пустой двор. Ей не было жаль соню. Но внутри неё впервые за много лет воцарилась удивительная, звенящая пустота. Она нарушила сценарий. Она совершила абсолютно непредсказуемый, дикий, ничем не оправданный поступок. Программа была сломана. Но мир вокруг почему-то остался точно таким же: холодным, серым и совершенно равнодушным. Вселенная не заметила её маленького булькающего бунта, ровно так же, как и не заметила философии Софьи Петровны.
