Октябрь у озера всегда пах одинаково: сопревшей берёзовой листвой, мокрой хвоей и тем особенным воздухом, который бывает за пару дней до первого снега. Небо висело низко, цепляясь тёмно-серыми тучами за верхушки старых елей. Ветер, терзавший берег с самого утра, к вечеру утих, и озёрная гладь замерла, став плотной и тёмной, будто застывшая смола.
Марья Гавриловна любила эти дни. Когда последние дачники бросали свои участки, заколачивали досками домики и уезжали в городские квартиры, берег, наконец-то, становился по-настоящему её собственным. Ни криков за заборами, ни чужого "шансона". Только озёрная тишина.
Она тяжело, со стоном в пояснице, опустилась на старое, почерневшее от многолетней сырости бревно. Перед ним из покрошенного кирпича был сложен крошечный очаг. Старушка привычно, без суеты сложила сухие сосновые ветки шалашиком, подсунула снизу клочок сухой бумаги и чиркнула спичкой. Огонёк нехотя зажёгся, побежал по бумаге, и вскоре по берегу поплыл густой терпкий дым, от которого приятно защипало глаза. На кирпичи встала алюминиевая кастрюля, наполовину заполненная чистой озёрной водой. Бока у кастрюли были густо покрыты многолетней чёрной сажей, которая мазала пальцы.
— Ну, с богом, — негромко сказала сама себе Марья Гавриловна. Голос в лесной тишине прозвучал мягко, но как-то сипло, по-стариковски.
Она достала из холщовой сумки потемневшую от времени деревянную доску, обмотанный чистой ситцевой тряпкой кухонный нож и принялась за работу. Пальцы, сморщенные, с синими венами и деформированными суставами, двигались сами, со сноровкой человека, который за свою долгую жизнь начистил тонны картошки. Сначала нож мерно застучал по доске: тук, тук, тук. В ход пошли коренья: волокнистый, тугой сельдерей и крепкая осенняя морковь. Оранжевые кружочки моркови один за другим отправлялись в кастрюлю, где холодная вода уже начинала едва заметно подрагивать, согреваясь со дна.
Затем Марья Гавриловна развернула плотный фольгированный пергамент. Там лежал хороший, честный кусок говядины на кости, купленный утром на рынке у знакомого продавца. Она принялась срезать мясо небольшими аккуратными кубиками, оставляя кость на потом, чтобы та дала навар. В этот момент за её спиной в сухом ворохе опавших листьев отчётливо зашуршало.
Старушка даже не обернулась. К её костру за столько лет кто только ни выходил: и птицы разные, и обнаглевшие белки, привыкшие за лето выпрашивать у дачников семечки. Но этот гость вёл себя иначе. Шорох прекратился, а затем прямо к бревну, смешно перебирая крошечными лапками, выбрался пушистый серый комок. У него были огромные, блестящие, как мокрые бусины, чёрные глаза, окружённые тёмными "очками" меха, округлые чуткие ушки и длинный пушистый хвост. Зверёк остановился всего в метре от галош Марьи Гавриловны, забавно повёл носом, втягивая воздух со сладковатым ароматом сырого мяса, и уселся на задние лапы, аккуратно сложив передние на белом чистом брюшке.
— Ишь ты, садовая соня, — улыбнулась Марья Гавриловна, приостанавливая нож, — и откуда ты такая поздняя? Вам же спать пора, в норы ложиться. Замёрзнешь ведь.
Зверёк наклонил голову набок, моргнул два раза, длинные усы его дрогнули. Садовая соня издала тихий звук, похожий на деликатное сухое покашливание.
— Позвольте возразить, уважаемая, — вдруг раздался тонкий скрипучий, но на удивление членораздельный и высокомерный голосок, — биологические часы — вещь сугубо индивидуальная. И, если Вам нетрудно, я попросила бы Вас называть меня не соней, а Софьей Петровной. Это куда больше соответствует моему внутреннему содержанию.
Марья Гавриловна замерла с ножом в руке. На мгновение ей показалось, что это в ушах зашумел преддождевой ветер или кастрюля начала подпевать закипающей воде странными голосами. Такое бывало, когда она подолгу сидела одна в пустой квартире. Она осторожно опустила руку, всматриваясь в маленького грызуна. Софья Петровна сидела всё так же неподвижно. Её пушистый хвост слегка подёргивался из стороны в сторону, сметая жёлтые листья, а чёрные глаза-бусины смотрели прямо на старуху: без капли животного страха, скорее — с лёгким утомлённым снисхождением, какое бывает у начитанных городских дачников перед деревенскими.
— А я — Марья Гавриловна, — неторопливо ответила старушка, решив не паниковать. В конце концов, на девятом десятке лет мир уже редко подкидывает поводы для настоящего удивления, — ну, или можно просто: баба Маша. Так оно — как-то по-нашему, по-простому.
Соня смешно сморщила свой крошечный розовый нос, будто ей подсунули тухлую прошлогоднюю ягоду.
— Баба Маша? — переспросила она, выговаривая буквы с подчёркнутой, почти театральной чёткостью, — избавьте меня от этого панибратства, умоляю. Имя — это лицо человека. Называя себя бабой Машей, Вы добровольно стираете себя, превращаетесь в безликую деталь пейзажа — вроде стога сена или покосившегося забора. Нет уж. Я останусь Софьей Петровной, а Вас буду именовать исключительно по имени и отчеству. Так мы сохраним хотя бы видимость интеллектуальной дистанции и взаимного уважения. Уважения к разуму, естественно, а не к возрасту. Возраст — это простой временной показатель, не более.
Старушка только головой покачала, но спорить не стала. Мало ли чудаков в лесу по осени бродит, пусть даже этот чудак весит от силы граммов сто пятьдесят и покрыт серой шерстью. Нож послушно вернулся к делу, мерно нарезая картофель. Ровные бледно-жёлтые кубики один за другим отправлялись вслед за морковью в бурлящую воду. Вода в кастрюле уже вовсю кипела, выбрасывая в прохладный лесной воздух густые облака пара, пахнущие наваристым бульоном.
— Ты бы шла спать, Софья Петровна, — мягко, словно и не заметив укола, сказала Марья Гавриловна, возвращаясь к говядине, — октябрь на дворе. Начнутся заморозки, трава стеклянной станет, захрустит под галошами. Как зимовать-то думаешь, если сейчас жир не нагуляешь? У вас ведь, у сонь, порядок такой: зарылся в норку под корнями и спи себе до мая.
Соня подождала, пока старушка отрежет тонкий кружок моркови и аккуратно положит его на землю у бревна. Зверёк не заставил себя долго ждать. Софья Петровна молниеносно перехватила угощение передними лапками, похожими на крошечные человеческие ладони с тонкими пальчиками, и принялась с хрустом грызть, забавно раздувая щёки.
— Зимовать? — дожевав, соня издала звук, похожий на сухой надменный смешок, — какое примитивное линейное мышление. Вы, люди, вечно к чему-то готовитесь, потому что панически боитесь будущего. Летом вы сходите с ума, ожидая осень, осенью судорожно копите дрова на зиму, зимой — плачете и мечтаете о весне. Вы не живёте в моменте. Вы — рабы календаря и заложники собственных страхов. А мы, сони, просто засыпаем, когда мир вокруг становится скучным и серым. Мы не боремся с зимой. Мы её игнорируем. Понимаете разницу? Философское недеяние.
Марья Гавриловна опустила ложку в бульон, зачерпнула немного, прикрывая ладонью от ветра, подула и попробовала на соль. Её явно не хватало, вкус был ещё водянистым, сырым. Она достала из глубокого кармана кофты старую спичечную коробку и бросила в кастрюлю весомую щепотку крупной серой соли.
— Игнорируете, говоришь? — старушка бросила кубики мяса в кастрюлю. Вода отозвалась глухим шипением, на поверхность поднялась сероватая пена. Марья Гавриловна достала столовую ложку и принялась бережно снимать шум, — красиво звучит для тех, кто книжек в тёплых дачных домиках нагрызся, пока хозяева спали. Только если бы человек всю жизнь "игнорировал" то, что ему не нравится, мы бы до сих пор в пещерах сидели вокруг костра и сырое мясо мамонта ели, и ни до каких компьютеров бы даже близко не додумались. Борьба — она, знаешь ли, человека человеком делает. Через преодоление мы растём.
— О, бросьте, — Софья Петровна ловко взобралась повыше, устроившись на бревне рядом со старушкой, чёрные глазки грызуна блестели в наступающих сумерках особенно гипнотически, — Ваша борьба — это миф, чтобы не сойти с ума от собственной ничтожности. Посмотрите на себя со стороны. Вам сколько лет? Восемьдесят? Девяносто? И каков итог вашей великой борьбы? Вы построили огромные города, повернули реки вспять, запустили железные коробки в космос, а теперь сидите в полном одиночестве на холодном берегу, варите суп из магазинных кусков мёртвой коровы и разговариваете с грызуном. Весь ваш хвалёный человеческий прогресс привёл вас ровно к тому же, с чего вы начали: к примитивному костру, алюминиевому котелку и серому небу. Круг замкнулся.
