— Мира, ты с ума…

Договорить я не успел.

Между нами и всадниками сверху посыпались какие-то мелкие круглые штуковины, до боли похожие на обычные яблоки. Они стукнулись о мёрзлую землю, раскатились в стороны и разом лопнули, и вся тропа впереди, вместе с двумя фигурами и их жуткой молнией, в одно мгновение утонула в густом, непроглядном дыму.

Я заозирался, пытаясь понять, откуда это свалилось и кого ещё принесло на наши головы, и тут заметил её.

Сбоку от тропы, под вывороченными корнями огромного дерева, темнел широкий лаз, и из этого лаза выглядывала девушка. Молодая, с круглым простым лицом, она махала нам рукой и беззвучно, одними губами, звала к себе, торопя и указывая в темноту прохода.

Мы переглянулись. Раздумывать и взвешивать было некогда: за спиной, в дыму, наливалась силой та самая молния, и стоило промедлить лишнюю секунду, как она ударила бы нам в спины. Так что выбора нам, по сути, и не оставили.

Поэтому со всех ног рванули к девушке и нырнули вслед за ней в темноту под корнями…

Темнота под вывороченными корнями оказалась не такой беспросветной, как чудилось снаружи. Впереди, за поворотом узкого земляного хода, теплился слабый рыжеватый свет, и мы двинулись на него гуськом, пригибаясь под свисающими отовсюду корешками, которые щекотали затылок с непозволительной фамильярностью.

Девушка шла первой, и я, пристроившись ей в спину, поневоле смотрел на неё, потому что больше в темноте смотреть всё равно было не на что. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал, что идёт она как-то странно.

Там, где мы все спотыкались, пригибались под корнями и шарили ладонью по сырой стене, чтобы не потерять в полумраке направление, она скользила между земляных выступов легко и плавно, ни разу ни обо что не запнувшись, будто исходила этот лаз вдоль и поперёк столько раз, что могла бы пройти его и с закрытыми глазами.

Рыжеватый отблеск, тянувшийся откуда-то спереди, скользил по ней неровно, рывками. То выхватывал из темноты плечо, то светлую прядь у виска, то линию щеки, то снова отпускал её во мрак, и в этих коротких вспышках я никак не мог толком разглядеть, кого же перед собой вижу.

В одну секунду, когда свет ложился ей на скулу и подчёркивал тонкую сетку морщинок возле глаз, я готов был дать ей лет сорок, не меньше. А в следующую, стоило отблеску качнуться в сторону, эти морщинки бесследно исчезали, и рядом со мной шагал уже почти подросток, угловатый и хрупкий, без единой чёрточки на гладком лице. Угадать её возраст было тем ещё квестом.

Фигура, по счастью, оставалась самой обыкновенной, без чего-либо выдающегося, ни роста особого, ни стати. А вот наряд жил какой-то своей, отдельной и весьма бурной жизнью.

Это было даже не платье, а целая охапка лёгких лоскутов, листьев и складок, которые держались друг за друга на честном слове, словно одежду эту не сшили, а вырастили прямо на хозяйке. В подобное на картинках в детских книжках любят наряжать лесных дриад да эльфов из старых сказок, тех самых, что заводят доверчивых путников в чащу, чтобы те уже никогда оттуда не вышли.

Беда была только в том, что от каждого её шага вся эта живописная листва норовила уехать куда-то вверх и вбок и с завидным постоянством показывала мне ровно то, что приличной лесной отшельнице гостям показывать вроде как не положено.

Я вздохнул и культурно уставился в потолок, на переплетение корней над головой. Подглядывать за собственной спасительницей было бы как-то совсем некрасиво, а портить отношения с единственным человеком, который за весь этот безумный день протянул нам руку помощи, из-за пары случайно мелькнувших подробностей не хотелось тем более. Так что я мысленно махнул рукой и решил, что разглядывание корней на потолке тоже по-своему увлекательное занятие.

Впрочем, и загадочный возраст, и норовистое платье были бы ещё полбеды. Куда сильнее меня беспокоило другое. Оценка, зараза такая, рядом с этой девушкой снова начала ощутимо сбоить, и вот это уже не списывалось ни на игру света, ни на причуды лесной моды.

Лаз тем временем забирал всё ниже и уводил куда-то в сторону, и чем дальше мы спускались, тем теплее и суше становился воздух вокруг, хотя под землёй, на такой глубине, по всем приметам должно было тянуть промозглым холодом и сыростью.

Вместо этого здесь было тихо и тепло, пахло сухой землёй и древесными корнями, и от этого спокойного, какого-то обжитого духа делалось так уютно, что я и сам не заметил, как едва не забыл, в какую серьёзную передрягу мы все только что угодили.

И вот это, как выяснилось через пару мгновений, было зря.

Метров через сто ход внезапно раздался вширь, потолок ушёл куда-то вверх, идти стало свободнее и легче, и вот тут, стоило мне самую малость отпустить напряжение в затёкшей шее, меня и накрыло запоздалым осознанием.

Сизый… Себастьян…

Я встал посреди хода как вкопанный, так что шедшая позади Виктория едва не уткнулась мне в спину. Эти двое ведь остались там, наверху, у лошадей, в полукилометре от того самого места, где нас перехватила девушка. Остались совсем одни, без всякого прикрытия, недалеко от тех молчаливых всадников, которых не брали ни огонь, ни гравитация.

— Стой! — Я в два шага нагнал девушку. — Мне нужно наверх. Там, возле лошадей, остались двое моих друзей, голубь и кот, и я не могу их там бросить. Ты можешь отвести меня обратно?

Девушка остановилась, обернулась ко мне и улыбнулась, тепло и спокойно, словно ей было известно что-то, чего я пока не знал.

— Об этом не стоит беспокоиться, — отозвалась она мягким, певучим голосом. — Я позаботилась о них ещё до того, как пришла к вам на помощь. И с лошадьми вашими тоже всё в порядке.

А в следующее мгновение ход сделал последний поворот и вывел всех нас в просторную землянку. Под низким потолком из переплетённых корней горело несколько масляных ламп, и в их тёплом свете я сразу увидел у дальней стены Сизого с Себастьяном, целых и совершенно невредимых.

Я выдохнул. Друзья были здесь, целые и невредимые, и это было главное.

Облегчение, правда, продержалось недолго, так как по всему выходило, что девушка увела Сизого с Себастьяном с тропы ещё до того, как вышла к нам навстречу. А для этого ей нужно было заранее знать, где мы встали с лошадьми и кого оставили без присмотра.

Знать это она могла только в одном случае: если какое-то время следила за нами из укрытия. Других объяснений я попросту не находил.

— Братан, ну наконец-то! — встрепенулся со своего места Сизый, едва завидев нас. — Ты представляешь, эта странная девка заявила, будто ты сам велел идти за ней! Наплела с три короба! Я-то ей сперва не поверил, чуял же, что дело нечисто, но Себастьян возьми да и пойди за ней как миленький, а его чуйке я доверяю. Ну и куда мне деваться? Не одного же его с этой ненормальной отпускать!

Девушка чуть виновато опустила глаза.

— Простите меня, господин голубь, — сказала она, обращаясь к Сизому. — Действовать нужно было быстро, а вы упирались и ни в какую не хотели идти, вот и пришлось вас немного обмануть. Вы уж не сердитесь на меня…

Сизый аж приосанился. Его, кажется, впервые в жизни назвали «господином», да ещё таким мягким, почтительным голосом, и от этого вся его обида испарилась без следа. Перья на груди распушились, клюв довольно щёлкнул, и стало совершенно ясно, что прощение выдано, причём безоговорочно.

— Ну, раз такое дело… — важно протянул он. — Так и быть, прощаю. По первости. Но ты это, в следующий раз без обмана, поняла? Я существо гордое, моё доверие заслужить надо.

Я мысленно усмехнулся и осторожно толкнулся к коту.

«Себ, ты как вообще?»

«В полном порядке, господин Морн», — отозвался Себастьян, и в его мысленном голосе не было ни капли беспокойства. — «Здесь… на удивление уютно. Согласитесь?»

В целом-то я был с фамильяром согласен, но с выводами всё равно не спешил. Слишком уж много за сегодняшний день накопилось вещей, которым я при всём желании не находил никакого разумного объяснения, и каждая новая странность послушно ложилась поверх предыдущей.