— Село закрыто, — объявил неприветливый полицейский без знаков отличия.

— Отлично, — одобрил Петров. — А по периметру?

— Что — по периметру?

— Оцепили село? Или перекрыли дорогу и думаете — все, не уйдет злодей? Где начальство?

— В балке, — показал рукой полицейский, решив, что Петров право имеет.

До балка доехали в минуту. Тут и солнце зашло.

Мороз в деревне расположился всерьез: о том говорили и дымы, поднимающиеся прямо в небо, и особая сухость воздуха, а пуще — ореол вокруг яркой звездочки. Планеты Венера, если для протокола. И луна, поднимающаяся из-за пустого, снежного поля, обещала: ночь будет суровой, горе тому, у кого нет теплого приюта.

В балке было накурено и надышано. Ничего удивительного, столько народу.

— Вам кого?

— Нам всех. Начиная со старшего. Кто здесь главный?

— С процессуальной точки зрения — я. Старший следователь областной прокуратуры Михаил Звеницкий.

— Майор Петров, отдел Эн Эс Особого корпуса.

— Да? Я даже и не слышал о таком.

Очко в пользу прокуратуры. Признаваться в том, что чего-то не знаешь, не каждому дано.

— Что о нас слышать, нас и видеть-то лишний раз не рекомендуется.

— Так что вам нужно и каковы ваши полномочия?

— Мы должны составить объективку для Самого. Короткую, только главное. Из которой будет ясно, следует ли присылать Большую Комиссию, или дело рутинное, на месте разберутся. Четверо полицейских погибло, это, понимаете...

— Понимаю, — перебил Петрова следователь. — Но покамест ничего сказать не могу. Может быть, вы подскажете?

— Что — подскажем?

— Хоть что-нибудь. Я даже причину смерти не знаю.

— А эксперт? С вами был эксперт?

— Почему — был? Есть. Вон, водку пьет. С собой привез, натуральную.

— И он не знает причины смерти?

— Не знает. Откуда ж ему знать? Известно, что четверо полицейских пошли вечерком в Дубравку. Самогон поискать, еще что...

— «Матка, кура, матка, шнапсу!»

— Именно. Пятый остался здесь, в балке. Говорит, что не дождался, заснул. Утром нашли четверых. Снаружи. Ночью был мороз, утром был мороз, днем был мороз, и сейчас мороз. Так что горячих следов у нас нет. Тела, что каменные.

— То есть они, тела, все еще здесь?

— Я и сам прибыл на место четыре часа назад. Так что да, тела здесь. Будем перевозить их в область.

— Не в Огаревск?

— Какая в Огаревске экспертиза?

— Нам бы осмотреть...

— Да пожалуйста. Идемте вместе, вдруг новый взгляд подскажет.

Весь этот диалог проходил при полном молчании остальных присутствующих. Трех омоновцев — майора, капитана и лейтенанта — и двух из прокуратуры: эксперта и кого-то еще, сразу и не понять.

Ну, правильно. Так и должно быть. Если нечего сказать — не говори. Если не хочешь сказать — не говори. Если нельзя сказать — не говори.

Но когда команда Петрова вместе со следователем пошла к выходу, майор ОМОНа не выдержал:

— Вы там поосторожнее с ребятами.

— В смысле? — спросил следователь.

— В смысле, что они люди. За каждого глотку порву.

— Что-то непонятное говоришь, майор, — Петров тоже остановился. — Кому порвешь? За что?

— Найдем кому. А ты бумажки пишешь, так поскорее пиши, пока цел.

— Так-так-так. Уже интересно. Значит ты, майор, считаешь, что твои ребята — это ведь твои ребята, Моглашов? — погибли не своей смертью?

— Конечно. Их убили. А вы, шкуры, пытаетесь списать все на водку.

— Может, пойдешь с нами, майор? Покажешь, расскажешь, сам уважение к мертвым проявишь и нам пример подашь.

— Перебьетесь.

— Я настаиваю. Нет, если страшно, тогда конечно... Автомат прихвати, что ли.

— Да я... Что мне автомат... Нужно будет, и автомат... — Моглашов поднялся с третьего раза. Может, и правда набрался, может, прикидывается.

Капитан и лейтенант поднялись было с ним, поднялись споро, без заминки, но майор махнул рукой:

— Оставайтесь здесь.

В сумерках они подошли к бульдозеру. Сидоров достал фонарь, мощный, что прожектор.

Тело омоновца в кабине бульдозера Петров осмотрел внимательно. Но поверхностно. А как иначе? Потом всей группой обошли остальных. В тишине. С полным уважением к смерти.

И вернулись в балок.

— Ваше мнение? — спросил следователь.

— Какое уж тут мнение... Вам думать. Но на мятеж никак не похоже.

— Мятеж?

— Сиречь массовое вооруженное выступление, направленное на свержение существующего строя.

— С этим порядок. Никаких признаков массовости, никаких признаков вооруженности, — согласился следователь.

— Тогда мы спокойны, — сказал Петров.

— Спокойны? А то, что погибло четверо отличных парней, тебе плевать? — В тепле к майору ОМОНа вернулась злость.

— Майор, ищешь виновных? Может, я виноват, а? Ты скажи, не стесняйся. А если стесняешься, вспомни: это твои парни погибли, майор, твои и ничьи более. Почему погибли, разберутся. Если мешать не будешь.

— Сами не мешайте, а уж мы разберемся, — не позволил капитану и лейтенанту себя усадить.

— Ладно, мы, пожалуй, отправимся отсюда, пока целы. Если будет что новое по нашей части — сообщайте сразу.

— По вашей? — спросил следователь.

— По части отдела Эн Эс. Можете через министерство связаться, а можете и напрямую.

— Напрямую — это куда?

Петров достал три визитки НС. Одну дал следователю, две положил на стол.

Потом попрощался за руку со следователем, остальным кивнул.

Они вновь вышли под небо. Глубокое небо, звездное, а над горизонтом огромная луна.

И рядом техника с замерзшими омоновцами.

Подъехала санитарная машина.

— Где тут трупы?

— Это не к нам, мы просто гуляем... Вон, в балке начальство, — направил санитаров Иванов.

Они забрались в машину. Мороз нешуточный, но выстудиться автомобиль не успел.

Иванов запустил двигатель, включил печь.

Они отъехали на полкилометра, остановились. Было видно, как из балка вышли люди и пошли к строительной технике.

— Итак, какие соображения? — почти повторил вопрос следователя Петров.

Начал Сидоров:

— Следователь ничего не скрывает. Озадачен, немного напуган, но ничего личного, в смысле — относимого непосредственно к нему. Просто страшно. Хочет поскорее очутиться подальше. Те, кто с ним, — тени, собственные эмоции вторичны. Омоновский майор зол, напуган и опасен. Готов к действию. Ждет что-то или кого-то. Капитан и лейтенант боятся ответственности, но майора боятся больше. Все трое под воздействием психостимуляторов. Грязный первитин или что-нибудь вроде этого. От мертвых никаких сигналов не уловил.

Помолчали, раздумывая.

Иванов кашлянул.

— Да?

— На глазок — постановочная сцена. Убили и рассадили, как кукол. Для устрашения. Меня напугало, — сказал Иванов.

— Убили?

— Или убил. Но это трудно. Я бы точно не смог одновременно четверых, и чтобы — как новенькие, без следов.

— А если по очереди?

— Ну, по очереди...

— Следовательно, нам ясно, что ничего пока не ясно, — подвел итог Петров. — Едем в Огаревск. Спать и ждать.

По пути он проверил почту. Пространство окрест Дубравки не было интернетизировано («Коммунизм плюс интернетизация всей страны»), но автомобиль умел многое.

5

«У Марселя» — ресторанчик с претензиями. Во-первых, здесь средиземноморская кухня, во-вторых, каждый может, поднявшись на крохотную эстраду, читать стихи. Любые — Ахматовой, Бродского, Пушкина. Но обыкновенно читают самодельные, свои. В-третьих, что особенно приятно, для творческих людей и их гостей, числом не более двух, давалась скидка на все, кроме спиртного. Изрядная скидка, не пять процентов, а все пятьдесят. Впрочем, чтение стихов и скидки полагаются лишь по понедельникам.

Но сегодня как раз понедельник, и потому Сергей с Ларисой и Антоном сидели за столиком в писательском углу, подальше от угла поэтического. Писателей, кроме Сергея, сегодня не было — в смысле писателей настоящих, с изданными рассказами, повестями и романами. Парочка любителей из тех, кто публикуется в сетевом самиздате не в счет, скидки им не полагались. Любители сидели поодаль и с уважением смотрели на Сергея: что ни говори, а Огаревск — городок провинциальный, люди творческие были наперечет, и хотя Сергей был негром, кому надо знали: этот негр — наш негр.