— Если вы все обо мне знаете, вам бы лучше поскорее сбыть меня с рук. Все мои поступки определялись небесным откровением.

Бопер отказался от лобового удара и начал действовать в обход. Он хотел поймать ее из засады, прикрывшись невинными и ничего не значащими вопросами.

— Обучалась ли ты дома какому-нибудь ремеслу?

— Да, шить и прясть, — при этом непобедимый воин, победительница при Патэ, укротительница льва-Тальбота, освободительница Орлеана, национальный герой, вернувший корону королю, главнокомандующий французскими войсками гордо выпрямилась, слегка тряхнула головой и с наивным самодовольством добавила: — О, в этом занятии я могу соревноваться с любой женщиной Руана!

Толпа зрителей дружно зааплодировала, и это было приятно Жанне; кое-кто улыбался ей с явным сочувствием. Но Кошон гневно прикрикнул на народ, требуя соблюдения тишины и приличий.

Бопер задал еще несколько вопросов, а потом:

— А еще у тебя дома было какое-нибудь занятие?

— Да. Я помогала матери по хозяйству и гоняла на пастбище овец и коров.

Голос ее немного дрожал, но это не каждому было заметно. И мне припомнились прежние счастливые дни; образы прошлого нахлынули на меня, и некоторое время я не различал того, о чем писал.

Бопер прощупывал возможности приблизиться к запретной зоне при помощи разных вопросов и в конце концов повторил тот же вопрос, на который она отказалась отвечать незадолго до этого, а именно — принимала ли она святое причастие в другие праздники, кроме пасхи.

Жанна ответила просто: — Переходите к следующему, — иными словами: оставайтесь в границах своей компетенции.

Я услышал, как один из членов суда сказал своему соседу:

— Обыкновенно подсудимые и свидетели — это мелкая глупая рыбешка, раз-два — и они трепыхаются в руках опытного судья. Их нетрудно запутать и запугать, но эту девчонку, право, ничем не возьмешь.

Но вот все насторожились и стали внимательно прислушиваться, ибо Бопер перешел к так называемым «голосам» Жанны, — вопросу весьма интересному и вызывавшему всеобщее любопытство. Бопер стремился совратить ее на легкомысленные признания, которые могли бы указать, что эти «голоса» давали ей иногда дурные советы, а следовательно, они исходили от дьявола, — вот куда он метил!.. Признание, что она имела связь с дьяволом, быстро привело бы ее на костер, а это и нужно было суду.

— Когда ты впервые услышала эти «голоса»?

— Мне было тринадцать лет, когда я впервые услыхала глас божий, указавший мне путь к праведной жизни. Я испугалась. Он послышался мне в полдень, в саду моего отца, летом.

— Постилась ли ты в тот день?

— Да.

— А накануне?

— Нет.

— С какой стороны он послышался?

— Справа, со стороны церкви.

— Сопровождался ли он сиянием?

— О да! Он был озарен сиянием. Когда я позже прибыла во Францию[44], я часто слышала голоса очень ясно.

— Как звучал этот «голос»?

— Это был величавый голос, и мне казалось, что он исходил от бога. В третий раз, когда я услышала его, я признала в нем голос ангела.

— И ты могла понять его?

— Весьма легко. Он всегда был чист и ясен.

— Какие сонеты он давал тебе для спасения души?

— Он говорил мне, что я должна жить праведно и аккуратно посещать церковь. И еще он сказал мне, что я должна отправиться во Францию.

— В какую форму облекался «голос», когда он являлся перед тобой?

Жанна подозрительно взглянула на священника, а потом спокойно ответила:

— Вот этого я вам и не скажу.

— Часто говорил с тобой «голос»?

— Да. Два или три раза в неделю, и неизменно твердил: «Оставь свое селение и иди во Францию».

— Знал ли отец о твоем намерении?

— Нет. Голос говорил: «Иди во Францию», и я не могла больше оставаться дома.

— Что еще он говорил?

— Чтобы я сняла осаду Орлеана.

— И это все?

— Нет, мне было велено идти в Вокулер, где Робер де Бодрикур должен был дать мне солдат, чтобы они следовали за мной во Францию, а я возражала и говорила, что я бедная девушка, что я не умею ни сидеть на коне, ни воевать.

Потом она рассказала, как ее задерживали и не пускали в Вокулер, но в конце концов она все же получила солдат и отправилась в поход.

— Как ты оделась в поход?

Суд в Пуатье определенно установил и оговорил в своем решении, что, поскольку сам бог определил ей исполнять мужскую работу, вполне допустимо и не противоречит религии, чтобы она носила мужскую одежду; но это ничего не значило: новый суд готов был использовать против Жанны любое оружие, даже сломанное и признанное негодным, и таким оружием пользовались все время, пока не закончился этот гнусный процесс.

— Я оделась, — отвечала Жанна, — в мужскую одежду и повязала меч, подаренный мне Робером де Бодрикуром, другого оружия у меня не было.

— Кто посоветовал тебе носить мужскую одежду? Жанна опять насторожилась. Ей не хотелось отвечать.

Вопрос был повторен. Она не отвечала.

— Отвечай, суд приказывает!

— Переходите к следующему, — вот все, что она сказала. И Бопер был вынужден временно перейти к другим вопросам.

— Что сказал тебе Бодрикур перед твоим отъездом?

— Он заставил солдат, которые отправлялись со мной, дать слово, что они будут охранять меня. Мне же он сказал: «Ступай, и будь что будет!» (Advienne que pourra!)

После разных расспросов, не относящихся к делу, у нее опять спросили об одежде. Она ответила, что ей было необходимо одеваться по-мужски.

— Так тебе советовали твои «голоса»?

— Я полагаю, мои голоса давали мне хорошие советы, — ответила Жанна спокойно.

Это все, чего можно было добиться от нее. Допрос пришлось переключить на другие обстоятельства дела. Наконец, речь зашла о ее первой встрече с королем в Шиноне. Она рассказала, что узнала короля, которого раньше никогда не видела, с помощью откровения, полученного от «голосов». После того как эта тема была исчерпана, Бопер спросил:

— Ты и теперь слышишь эти «голоса»?

— Я их слышу каждый день.

— Чего ты просишь у них?

— Я никогда не прошу у них земных благ, лишь молю о спасении души.

— Разве «голос» всегда настаивал, чтобы ты не отлучалась от войска?

Судья осторожно подползал к главному. Она отвечала:

— Он велел мне остаться в Сен-Дени. Я повиновалась бы, если бы могла, но я была ранена, беспомощна, и рыцари увезли меня насильно.

— Когда и где тебя ранили?

— Меня ранили во рву, перед Парижем, во время штурма.

Следующий вопрос выдал тайные намерения Бопера:

— В этот день был престольный праздник?

Вы поняли? Сущность уловки заключалась в том, что «голос», исходящий от бога, вряд ли посоветовал бы или разрешил нарушать святость праздника войной и кровопролитием.

Жанна смутилась и, немного помедлив, ответила:

— Да, это было в престольный праздник.

— Теперь скажи-ка мне вот что: ты не усматривала греха, предпринимая атаку в такой день?

Это был выстрел, который мог бы пробить первую брешь в стене, не имевшей до сих пор ни единой трещины. Судьи умолкли, зал притих в напряженном ожидании. Но Жанна разочаровала судей. Она сделала лишь легкое движение рукой, словно отмахнулась от мухи, и равнодушно промолвила:

— Переходите к следующему!

Даже самые суровые лица на мгновение озарились улыбкой; кое-где послышался смех. Западня была расставлена с большой осмотрительностью, — и вот она захлопнулась, ничего не поймав.

Суд встал. Сидеть часами без отдыха было весьма утомительно. Большую часть времени заняли казалось бы пустые и явно бесцельные расспросы о происшествиях в Шиноне, об изгнанном герцоге Орлеанском, о первом обращении Жанны к англичанам и так далее; но вся эта на первый взгляд безобидная болтовня была полна скрытых ловушек. Однако Жанна счастливо обошла их все: одни — благодаря удаче, которая часто сопутствует неведению и неопытности, другие — по счастливой случайности, а большинство — при поддержке своего самого лучшего, самого надежного помощника — ясного ума и безошибочной интуиции.