Турнер продолжал, не меняя голоса. Ранние признаки туберкулезного коксита у ребенка. На что смотреть при врожденном вывихе бедра, когда ребенок идет. Как вправить вывих плеча по Кохеру и в какой момент ждать щелчка. Я отвечал коротко, как просили. На вывихе плеча Турнер впервые посмотрел не на стену, а на меня, кивнул и откинулся на стуле. Больше он не спрашивал.

Федоров пошел по хирургии. Огнестрельное ранение живота, шесть часов, пульс сто двадцать, живот как доска. Я сказал: вскрывать. Не ждать. Каждый час ожидания — это то, что из дырявой кишки успевает вытечь в живот. Ревизия, ушивание, дренаж. Потом он сказал про мою мазь.

— Двадцать четыре тяжелых, семнадцать на поправку, — сказал он. — Это очень интересный результат.

Я скромно кивнул.

Яновский спрашивал терапию. Крупозная пневмония: что слышно в первые сутки, что на третьи, когда ждать кризиса и как отличить его от начала нагноения. Чем плеврит с выпотом отличается от пневмонии при выстукивании и как идет верхняя граница тупости. Я назвал линию Дамуазо, и он согласился. Потом спросил, что я услышу при недостаточности аортального клапана и где буду слушать.

— Диастолический шум, дующий, во втором межреберье справа и по левому краю грудины. В точке Боткина слышно лучше всего. Пульс скорый и высокий. Давление на плечевой артерии большое, и на бедренной, если приложить трубку, можно услышать двойной тон.

— Что еще увидите, не прикладывая ничего?

— Как качается голова в такт пульсу. И как бледнеет и краснеет ноготь, если на него нажать.

— Брюшной тиф, вторая неделя. Что у него с пульсом?

— Медленный не по температуре. И двойной под пальцем, дикротический.

Потом он спросил, что я делаю с пневмонией, когда сердце начинает сдавать, и я ответил: наперстянка, камфора под кожу, вино, а если совсем плохо, то и это не помогает. Он кивнул опять, и я не понял, доволен он или просто отметил.

К этой минуте мне стало казаться, что дело идет хорошо. Час, наверное, прошел, никак не двадцать минут. Турнер молчал, Федоров не смотрел на часы. Я отвечал и чувствовал под собой твердую землю.

Заговорил Кравков. Голос у него был тихий, и за целый час он не сказал ни слова.

— Хлороформ и эфир. Что опаснее для сердца и почему?

— Хлороформ. Он останавливает сердце сразу, в первые минуты, еще до того, как больной уснул. Эфир дольше и грязнее, но убивает дыхание, а не сердце, и его можно успеть остановить.

— Наперстянка. Отчего ее нельзя давать долго?

— Накапливается. Действие не проходит с последней дозой, и на пятый или шестой день больного тошнит, пульс редеет, а потом путается.

— Хорошо. Возьмите перо.

Перо, чернильница и лист лежали на столе с самого начала, и я думал, что это для них.

— Выпишите рецепт. Больная, тридцать лет, бронхит, кашель без мокроты. Микстура с ипекакуаной на три дня.

Я написал. Настой корня ипекакуаны, нашатырно-анисовые капли, сироп, по столовой ложке через два часа. Он взял лист, прочел и вернул.

— Настой из какого количества корня и на сколько воды? У вас написано «настой ипекакуаны», и все. Аптекарь вернет вам это с вопросом. Дальше. Капли у вас в каких единицах? Аптекарь их не отмеряет, а взвешивает. Граммы. И сироп какой? Сироп бывает разный.

Я исправил. Полграмма на сто восемьдесят, капли в граммах, алтейный сироп.

— Дальше. Малокровие у девицы, восемнадцати лет. Железо. Пилюли.

Железо восстановленное я знал и написал, и дозу написал верную. А дальше застрял. Пилюли надо было выписать так, чтобы аптекарь их скатал: с чем скатать, из чего масса, сколько штук. Я написал «тридцать штук» и остановился.

— Массу для пилюль, — сказал Кравков. — Из чего. И слова «сколько потребуется» вы, я вижу, не знаете тоже. А пилюли Бло вам знакомы?

— Знакомы по названию. Состав наизусть не помню.

— Сернокислое железо и углекислый калий в равных частях, — сказал он без выражения. — Их выписывает каждый студент третьего курса. Дальше. Порошок Довера, на прием, десять порошков.

Этот я знал: опий, ипекакуана, сахар. Написал. Кравков прочел и кивнул. Легче не стало, потому что он уже задавал следующее.

— Сулема для промываний. Раствор один на тысячу. Как выписываете?

Я написал. Он посмотрел на лист, потом на меня.

— Ядовитое. Что полагается на рецепте с ядовитым?

Я не знал. То есть я знал, что полагается что-то: пометка, особая графа, что-то, что аптекарь смотрит раньше, чем название. Что именно и где, я не помнил и сказал, что не помню.

— Фаулеров раствор, — сказал Кравков. — Мышьяк. Внутрь, каплями. С чего начинаете и до скольких доходите?

— С трех капель три раза. Довожу до десяти.

— До восьми, — сказал он. — И число капель при мышьяке пишется словами, а не цифрой, потому что цифру подправить легче. Вы этого не знали.

— Не знал.

Он собрал листы, сложил один к другому и положил перед Яновским.

— Вы собирались получить звание лекаря, не умея правильно выписать рецепт?

— Собирался научиться до испытаний, — сказал я, мысленно выругавшись.

Кравков посмотрел на меня еще секунду и повернулся к Яновскому. Яновский посмотрел на Турнера, на Федорова. Турнер чуть повел плечом. Федоров взял часы со стола и убрал в карман.

— Благодарю вас, господин Дмитриев, — сказал Яновский. — Подождите в коридоре. Вас позовут.

Я встал, взял папку, до которой никто не притронулся, и вышел. Дверь за мной закрылась плотно.

Коридор был тот же. Студенты, окна, свет. Я вернулся к окну напротив, где стоял утром, и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Мы просидели там час с лишним, а не двадцать минут. Все было хорошо, пока не начались рецепты. Насколько это повлияет, не знаю. Неужели из-за этого могут не пропустить? Обругал себя — надо было готовиться, а то стал слишком самоуверен. Но теперь только ждать.

* * *

Глава 15

Дверь открылась через несколько минут. Федоров стоял на пороге и в коридор не вышел, только повернул голову в мою сторону.

— Господин Дмитриев. Прошу.

Я вошел и сел на прежнее место.

— Комиссия совещание закончила, — сказал Яновский. — Мы находим ваши познания достаточными для того, чтобы ходатайствовать о допущении вас к установленному испытанию на звание лекаря.

Я мысленно прокричал «ура», но ждал, что за этим последует «однако». Предчувствия меня не обманули. Оно последовало.

— Прошу понять правильно. Звания у вас нет, и к испытанию вы пока не допущены. Постановляет Конференция академии. Мы только представим ей заключение, и заключение будет благоприятным.

— Благодарю.

Кравков поднял голову от листов.

— Мы единогласны в том, что вас следует экзаменовать. В том, что вы экзамен выдержите, единогласия нет.

— Понял.

— Сомневаюсь. — Он положил на листы ладонь, широкую, с короткими пальцами. — Больного лечить вы умеете. Сообщить аптекарю, чем именно, не умеете. Для врача это не мелочь. Это половина ремесла. Студенты учатся этому несколько лет.

— А если лекарства уже знать?

Он посмотрел на меня с усмешкой.

— Тогда быстрее. Много быстрее. Но спрашивать с вас я буду так же, как с остальных, и вы, надеюсь, поняли это еще до совещания.

Яновский тронул папку пальцами.

— Конференция собирается на днях. Если она примет наше заключение, вы будете сдавать.

— Позвольте спросить, когда?

— Расписание составит секретарь. — Он подождал, не спрошу ли я еще, и добавил сам: — Программа полная. Изъятий ввиду вашей службы на театре военных действий сделано не будет.

— Я об изъятиях ни в коем случае не просил.

— Тем лучше, — сказал Турнер, не поворачивая головы. — Потому что их бы и не предложили.

— Когда я узнаю решение Конференции?

— Из канцелярии доставят уведомление, — сказал Яновский. — До того считайте, что сегодня не решено ничего.