И места, где нас можно ударить, известны. Самое простое из них — лечебница. Врачевание без права. Палатный надзиратель, который делает обходы и распоряжается ординаторами. Одного заявления в управу может хватить. В лечебнице сидит Баранов, который дружит со всеми, пока все хорошо, и наверняка перестанет, если что-то случится. Стахееву даже покупать никого не придется.

Может, к принцу? Ольденбургский зачислил меня росчерком. Но кто я для него? Врач с медицинским аппаратом, которого он видел несколько месяцев назад четверть часа. С чего ему лезть в драку с графом Батуриным и с судейскими из-за человека, которого он наверняка не помнит по фамилии.

Что там с наградами, которые обещали в Маньчжурии? Бумаги ушли, а куда дошли, неизвестно. Не то чтобы они мне были нужны. Но перед управой, перед судом, перед кем угодно орден в петлице все-таки весит.

Главная ошибка была в том, что мы ждали. Ждали, что сделает граф, что сделает Мельгунов, и узнали, когда уже все случилось. Выкрутились, но с трудом. Второй раз так может не выйти. Надо бить первым. Вопрос, куда и чем.

Как — пока не знаю. А для начала надо хотя бы не подставляться. Отложить выход в лечебницу на несколько дней. А когда выйду, первое время быть надзирателем по-настоящему, как написано в бумаге: простыни, порядок, что там еще полагается. Никаких обходов и распоряжений при посторонних. На операциях разве что подсказывать, а не резать. Невесело, но что делать.

На этом я все-таки уснул.

В лечебницу я пошел к девяти, и у ворот отметил настоящую нищую, старуху с кружкой, а не бабу по расписанию. Рыжик выкатился из-за сарая и проводил меня до крыльца.

В ординаторской были все четверо: Беликов в халате, Лебедев с папиросой у подоконника, Веденский за столом, Кулагин у шкафа.

Я рассказал все и подвел итог — все пока что закончено. Лебедев потушил папиросу, Веденский встал и снова пожал мне руку. Беликов подождал, пока все усядутся.

— Вадим Александрович. По вашему лицу видно, что это не все.

— Да, не все. Александр Павлович, я бы хотел выйти на службу попозже.

Веденский спросил, почему.

— Граф проиграл вчера, — сказал я. — Сегодня он ищет, где отыграться. Самое простое место — здесь. Надзиратель, который ведет больных. Одно заявление в управу, и у всех неприятности.

— Кто станет писать? — сказал Веденский. — Мы все здесь…

— Неважно, кто напишет, — сказал Лебедев. — Важно, кто подтвердит. А такие найдутся, будьте уверены.

Веденский замолчал.

— Поэтому так, — продолжал я. — Несколько дней меня здесь не будет. Потом выйду и первое время буду надзирателем по-настоящему. Простыни, порядок, лед. Обходы делаете вы, распоряжаетесь вы, подписываете вы. Если понадоблюсь у стола, позовете.

— Ничего страшного в этом нет, — сказал Веденский. — Вы преувеличиваете. Ну кто станет проверять…

— Борис Михайлович, — сказал Беликов. — Проверять станут.

Он повернулся ко мне.

— Деньги у вас есть, извините за совершенно бестактный вопрос?

— Есть.

— Тогда ждите дома и не торопитесь.

Аня сидела в столовой, с чашкой, и ничего не делала, что за ней случалось редко. Я сел напротив и рассказал про лечебницу. Она выслушала и кивнула.

— Правильно. И я пока из дому не выйду. Это еще не финал.

— Одна не выйдешь точно.

— Я и говорю.

В передней позвонили. Семён открыл и вернулся с конвертом.

— Посыльный. Расписки не просил.

Конверт был казенный, с угловым штампом канцелярии Императорской Военно-медицинской академии. Внутри лист. Господин Дмитриев приглашается завтра, к десяти часам утра, в комнату номер восемнадцать главного здания на предварительную беседу с членами комиссии, назначенной Конференцией для рассмотрения возможности допущения его к испытанию на степень лекаря. Члены комиссии: профессор Яновский, профессор Турнер, профессор Кравков, профессор Федоров. Явиться с документами.

Я прочел и передал Ане.

— Ну хоть здесь быстро, — сказал я.

— Что это будет?

— Беседа. Посмотрят, соображаю ли я вообще в медицине. Не экзамен, разумеется. То есть завтра решат, стоит ли меня вообще экзаменовать.

В академию я пошел пешком, через Литейный мост, с запасом: опоздать к четырем профессорам значило закончить беседу до ее начала.

Кабинет номер восемнадцать пришлось поискать. Коридор во втором этаже был длинный, с высокими окнами, и по нему ходили студенты в мундирах, кучками и по одному. На меня не смотрели. Штатский в сюртуке в этом коридоре мог быть кем угодно: просителем, поставщиком, чьим-нибудь родственником. Дверь под номером восемнадцать была заперта. Я встал у окна напротив и стал ждать. Браунинг в правом кармане сюртука казался тяжелее обычного. Носить его к профессорам было глупо, но выходить сейчас на улицу безоружным было бы еще глупее.

Они появились через несколько минут, все четверо, со стороны лестницы, и шли не торопясь, разговаривая. Все в форменных сюртуках. Впереди высокий, лет пятидесяти, с седеющей бородой и бледным кабинетным лицом. Рядом другой, помоложе, с острой бородкой и жестким взглядом. Сзади двое: широкий, с окладистой бородой, и самый молодой, лет тридцати пяти, подтянутый, с усами, который на ходу вынул часы, посмотрел и убрал.

Я стоял у окна, меня они не знали, рядом находились студенты, и поэтому услышал, что они говорили.

— Сколько нам потребуется? — спросил тот, что с острой бородкой.

— Если господин действительно нигде не учился, полагаю, недолго, — ответил молодой с часами.

— Двадцать минут? — сказал широкий.

— Не будем говорить заранее, — сказал высокий и достал ключ.

Они вошли. Дверь закрылась. Я подошел к двери. Из-за нее слышно было, как двигают стулья. Потом она открылась, и высокий, стоя на пороге, посмотрел в коридор и нашел меня.

— Господин Дмитриев? Войдите.

Комната была небольшая, с окном во двор и длинным столом. За стол сели все четверо, лицом к двери. Для меня стул стоял по другую сторону. Папку с документами я положил на край стола.

Высокий заговорил первым. Это был Яновский. Терапевт, ученик Боткина, старший здесь по возрасту и, надо думать, по положению. Портреты профессоров я видел на стене в коридоре и как следует изучил.

— Господа, прошение вам известно. Проситель установленного медицинского курса не проходил, однако служил зауряд-врачом на театре военных действий и представляет необычные свидетельства о своей практической деятельности. Прошу определить, заслуживает ли его ходатайство дальнейшего движения.

Он повернулся ко мне.

— Господин Дмитриев. Это не испытание на звание лекаря. Никаких прав результат сегодняшней беседы вам не дает. Мы решим только, докладывать ли о вас Конференции в благоприятном смысле. Вопросы будут задавать все. Отвечайте коротко.

— Понял.

Молодой с усами вынул часы и положил на стол перед собой, циферблатом вверх. Федоров, хирург, самый молодой из четверых, уже два года как со своей клиникой. Широкий с окладистой бородой был, стало быть, Кравков, фармаколог. Значит, с острой бородкой — Турнер.

Начал Турнер. Он не смотрел ни в бумаги, ни на коллег.

— Назовите кости предплюсны.

— Таранная, пяточная, ладьевидная, кубовидная, три клиновидных. Семь.

— Ветви бедренной артерии.

Я перечислил. Поверхностные, потом глубокую артерию бедра с ее огибающими и прободающими, потом нисходящую коленную.

— Где проходит подколенная артерия?

— В подколенной ямке, продолжает бедренную по выходе из приводящего канала. Лежит глубже всего, на кости и на капсуле сустава, вена поверхностнее, нерв еще поверхностнее и снаружи. У нижнего края подколенной мышцы делится на переднюю и заднюю большеберцовые.

— Какие нервы могут быть повреждены при переломе шейки малоберцовой кости?

— Общий малоберцовый. Он огибает шейку снаружи, под кожей. Отломок, гематома, тугая повязка — и стопа повисает.