| Then quite a group of boys and girls--playmates of Tom's and Joe's--came by, and stood looking over the paling fence and talking in reverent tones of how Tom did so-and-so the last time they saw him, and how Joe said this and that small trifle (pregnant with awful prophecy, as they could easily see now!)--and each speaker pointed out the exact spot where the lost lads stood at the time, and then added something like "and I was a-standing just so--just as I am now, and as if you was him--I was as close as that--and he smiled, just this way--and then something seemed to go all over me, like--awful, you know--and I never thought what it meant, of course, but I can see now!" | Потом подошла кучка мальчиков и девочек -товарищей Тома и Джо; они остановились у забора и стали глядеть во двор, разговаривая благоговейным шепотом насчет того, где они в последний раз видели Тома, и как он тогда сделал то-то и то-то, и как Джо сказал такие-то и такие-то слова (по-видимому, ничего не значившие, но предвещавшие беду, как все теперь понимали), - и каждый из говоривших показывал то самое место, где стояли тогда погибшие, прибавляя что-нибудь вроде: а я стоял вот тут, как раз где сейчас стою, а он совсем рядом - где ты стоишь, а он улыбнулся вот так - и у меня мурашки по спине вдруг побежали, до того страшно стало, - а я тогда, конечно, не понял, к чему бы это, зато теперь понимаю. | | Then there was a dispute about who saw the dead boys last in life, and many claimed that dismal distinction, and offered evidences, more or less tampered with by the witness; and when it was ultimately decided who DID see the departed last, and exchanged the last words with them, the lucky parties took upon themselves a sort of sacred importance, and were gaped at and envied by all the rest. | Потом заспорили насчет того, кто последний видел мальчиков живыми, и многие претендовали на это печальное отличие и давали показания, более или менее опровергаемые свидетелями; и когда было окончательно установлено, кто последним видел погибших и говорил с ними, то эти счастливчики сразу почувствовали себя возведенными в высокий сан, а все остальные глазели на них и завидовали. | | One poor chap, who had no other grandeur to offer, said with tolerably manifest pride in the remembrance: | Один бедняга, который не мог похвастаться ничем другим, сказал, явно гордясь таким воспоминанием: | | "Well, Tom Sawyer he licked me once." | - А меня Том Сойер здорово поколотил один раз! | | But that bid for glory was a failure. | Но эта претензия прославиться не имела никакого успеха. | | Most of the boys could say that, and so that cheapened the distinction too much. | Почти каждый из мальчиков мог сказать про себя то же самое, так что это отличие ничего не стоило. | | The group loitered away, still recalling memories of the lost heroes, in awed voices. | Дети пошли дальше, благоговейно обмениваясь воспоминаниями о погибших героях. | | When the Sunday-school hour was finished, the next morning, the bell began to toll, instead of ringing in the usual way. | На следующее утро, когда занятия в воскресной школе окончились, зазвонил колокол, но не так весело, как обычно, а мерно и уныло. | | It was a very still Sabbath, and the mournful sound seemed in keeping with the musing hush that lay upon nature. | Воскресенье выдалось очень тихое, и печальный звук колокола очень подходил к настроению тихой грусти, разлитой в природе. | | The villagers began to gather, loitering a moment in the vestibule to converse in whispers about the sad event. | Г орожане начали собираться в церкви, задерживаясь на минутку на паперти, чтобы побеседовать шепотом о печальном событии. | | But there was no whispering in the house; only the funereal rustling of dresses as the women gathered to their seats disturbed the silence there. | Но в самой церкви никто не шептался; тишину нарушало только шуршанье траурных платьев, когда женщины пробирались к своим местам. | | None could remember when the little church had been so full before. | Никто не мог припомнить, чтобы маленькая церковь была когда-нибудь так полна. | | There was finally a waiting pause, an expectant dumbness, and then Aunt Polly entered, followed by Sid and Mary, and they by the Harper family, all in deep black, and the whole congregation, the old minister as well, rose reverently and stood until the mourners were seated in the front pew. | Наступила наконец полная ожидания, напряженная тишина, и тут вошли тетя Полли с Сидом и Мэри, а за ними семейство Гарперов в глубоком трауре; и все прихожане, даже сам старенький проповедник, почтительно поднялись им навстречу и стояли все время, пока родственники погибших не заняли места на передней скамье. | | There was another communing silence, broken at intervals by muffled sobs, and then the minister spread his hands abroad and prayed. | Снова наступила проникновенная тишина, прерываемая время от времени глухими рыданиями, а потом пастор начал читать молитву, простирая вперед руки. | | A moving hymn was sung, and the text followed: | Пропели трогательный гимн, за которым последовал текст: | | "I am the Resurrection and the Life." | "Я есмь Воскресение и Жизнь". | | As the service proceeded, the clergyman drew such pictures of the graces, the winning ways, and the rare promise of the lost lads that every soul there, thinking he recognized these pictures, felt a pang in remembering that he had persistently blinded himself to them always before, and had as persistently seen only faults and flaws in the poor boys. | Затем началась проповедь, и пастор изобразил такими красками достоинства, привлекательные манеры и редкие дарования погибших, что каждый из прихожан, созерцая их портреты, ощутил угрызения совести при воспоминании о том, что всегда был несправедлив к бедным мальчикам и всегда видел в них одни только пороки и недостатки. | | The minister related many a touching incident in the lives of the departed, too, which illustrated their sweet, generous natures, and the people could easily see, now, how noble and beautiful those episodes were, and remembered with grief that at the time they occurred they had seemed rank rascalities, well deserving of the cowhide. | Проповедник рассказал, кроме того, несколько трогательных случаев из жизни покойных, которые рисовали их кроткие, благородные характеры с самой лучшей стороны, и тут все увидели, какие это были замечательные, достойные восхищения поступки, и с прискорбием душевным припомнили, что в то время эти поступки всем казались просто возмутительным озорством, заслуживающим хорошего ремня. | | The congregation became more and more moved, as the pathetic tale went on, till at last the whole company broke down and joined the weeping mourners in a chorus of anguished sobs, the preacher himself giving way to his feelings, and crying in the pulpit. | Прихожане проявляли все больше и больше волнения, по мере того как длился трогательный рассказ, и наконец вся паства не выдержала и присоединилась горько рыдающим хором к плачущим родственникам, и даже сам проповедник был не в силах сдержать своих чувств и прослезился на кафедре. | | There was a rustle in the gallery, which nobody noticed; a moment later the church door creaked; the minister raised his streaming eyes above his handkerchief, and stood transfixed! | На хорах послышался какой-то шум, но никто не обратил на это внимания; минутой позже скрипнула входная дверь; проповедник отнял платок от мокрых глаз и словно окаменел. | | First one and then another pair of eyes followed the minister's, and then almost with one impulse the congregation rose and stared while the three dead boys came marching up the aisle, Tom in the lead, Joe next, and Huck, a ruin of drooping rags, sneaking sheepishly in the rear! | Сначала одна пара глаз, потом другая последовала за взглядом проповедника, и вдруг чуть не все прихожане разом поднялись со своих мест, глядя в остолбенении на трех утопленников, шествовавших по проходу: Том шел впереди, за ним Джо, а сзади всех, видимо робея, плелся оборванец Гек, весь в лохмотьях. | |
