— Дядь, я вас не знаю, вы меня тоже, — пролепетал он, не переставая пятиться. — Давайте вы меня отпустите, и всё останется как раньше.

— Я тебя и не держу. — Я развёл руками, показывая, что не собираюсь его ловить. — Куда я за тобой побегу? Я вон еле хожу.

И тут у него так заурчал живот, что даже я это услышал, хотя между нами было добрых пять метров, и его скрутило пополам.

— Ладно, — сказал я и кивнул на кострище. — У меня там рыба. Одна лишняя. Хочешь — бери.

Он остановился. Посмотрел на костёр, потом на меня, потом снова на костёр.

— А что вам надо? — спросил он, и в голосе не было ни грамма благодарности, зато было много подозрения. — Просто так не дают.

Вот тут я, пожалуй, впервые за эти дни услышал что-то по-настоящему разумное.

— Правильно, не дают, — согласился я. — Мне нужен провожатый до города. Один раз. Ты ешь, а мы пока обсудим цену.

— Я не подписываюсь, — быстро сказал он. — Рыбу возьму, а дальше посмотрим.

— Хорошо, — сказал я. — Дальше посмотрим.

Он подошёл боком, не поворачиваясь ко мне спиной, выхватил рыбу со шпажки так стремительно, что я даже не успел разжать пальцы, и отскочил метра на три. И только там начал есть, причём не садясь, и на меня поглядывал через каждые два куска. Я в недоумении посмотрел на пустую шпажку, потом на мальчика. Вон как уплетает, аж челюсть хрустит, и косточки выплёвывает куда придётся, не глядя, а голову обсасывает так тщательно, что становится понятно: это у него не жадность, это привычка. Так едят, когда не знают, когда будет следующий раз, и я, кажется, до этой минуты вообще не понимал, что означает слово «голодный», хотя последние трое суток жил на кокосах.

Я сидел и смотрел, и мне было неуютно. Не жалко даже, а именно неуютно, как бывает, когда видишь что-то, на что смотреть не положено, — и я поймал себя на том, что жду, когда внутри меня это чувство аккуратно снимут, как снимали вчера. Не сняли. То ли фильтр решил, что и так сойдёт, то ли неуютно — это не та эмоция, которая мешает мне выживать.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Кость, — ответил он с набитым ртом, и я не понял, имя это или он послал меня куда подальше. — Я худой. Вот и прилипло.

— Меня Костя.

— Ну и ладно, — сказал он, что, видимо, означало высшую степень заинтересованности в этом факте.

Почти тёзки, между прочим, и в другой ситуации я бы обязательно на этом остановился и пошутил, а тут промолчал. Не то чтобы я постеснялся: просто было совершенно очевидно, что шутка про имена сейчас выглядела бы точно так же, как выглядит взрослый, который треплет по голове чужого ребёнка, чтобы понравиться самому себе.

Я подождал, пока он доест, и только потом продолжил.

— Расскажи про город. Что там есть, какие ремесленники. Меня интересуют люди, которые занимаются лодками или кораблями.

— А мне с этого что?

— Ты уже съел, — заметил я.

— Это за то, что я пришёл и не ушёл, — сказал Кость. — А за разговор отдельно.

Я посмотрел на него внимательнее. Лет ему было не больше двенадцати, а на вид и вовсе восемь, такой он был мелкий, вот только руки его выдавали взрослого: ладони все в следах тяжёлой работы, в ссадинах и мозолях. Значит, не только ворует, значит, где-то и работает. И торговался он при этом лучше, чем я когда-либо торговался в своей жизни, включая покупку квартиры, — причём торговался не нагло, а очень спокойно, как человек, который давно понял, что если не выбить условия сразу, то потом уже не выбьешь никогда.

— Хорошо. Ещё рыба утром, если утром ты ещё будешь тут.

— Тогда слушайте, — он пожал плечами. — Плотников у нас нет. Ни построить, ни починить некому. Губернатор издал указ, и всех плотников забрали в столицу год назад, вроде бы флот строят — во всяком случае, на улицах так говорят. Так что если вам нужен корабль или лодка, можете дождаться купцов, они вас отвезут, но это стоит немалых денег. Либо попробуйте купить лодку у местных, но у вас не получится, никто не продаст.

— А вот это интересная информация, — задумчиво произнёс я, и это была чистая правда: если чинить некому, то моя профессия из проклятия превращалась во что-то, за что могут и заплатить. — А ты сможешь отвести меня к кому-нибудь, кому надо лодку починить?

— Может, и смогу, — он отвёл глаза. — Только не сегодня. Сегодня уже всё закрыто, и город закрыт. Ночью в него не попасть.

Он сказал это слишком быстро и слишком гладко, и я почему-то был уверен, что с городом там что-то не так — то ли его самого туда не особо пускают, то ли есть кто-то, с кем он не хочет встречаться. Спрашивать я не стал. Ну, есть у пацана свои дела, у меня тоже свои.

— А ты сам чем занимаешься?

— Кручусь, — сказал он, и на этом рассказ о его жизни закончился.

Я попробовал зайти ещё раз, спросил, почему он не пойдёт учиться какому-нибудь ремеслу, и получил ровно то, чего заслуживал.

— Вы это к чему? — он даже перестал жевать. — Жалеете, что ли?

— Любопытствую.

— Кому нужен сирота, за которого некому заплатить, — сказал он, и сказал это ровно, буднично, как говорят про погоду. — Всё, дядь, хватит вопросов. Вы за одну рыбу уже на две спросили.

И он был прав.

Ночевать он остался, но как-то по-своему: притащил пару листьев и лёг не у костра, где тепло и куда я его звал, а метрах в пяти от него, ближе к темноте, головой в мою сторону. Я долго не мог понять, зачем так неудобно, ведь ночью на пляже холодно, а потом сообразил: оттуда одинаково быстро можно и добежать до огня, и уйти в ночь, и при этом видно, что делаю я. То есть он всю ночь собирался мёрзнуть ради того, чтобы иметь возможность сбежать. Спать он лёг, не выпуская из руки какую-то палку, и я решил не уточнять, от кого она должна его защитить, потому что вариант был ровно один и сидел он в трёх метрах с топором.

А вот мне было не по себе. Первый раз в этом мире я с кем-то разговаривал, и, если честно, разговор вышел совсем не такой, как я себе представлял. Я-то думал, накормлю голодного ребёнка — и он растает. А он не растаял, он посчитал. И был абсолютно прав, потому что я на его месте тоже считал бы.

И тут я заметил уведомление от Системы.

Костя, добрый вечер. Если бы ты не проигнорировал утреннее сообщение в логах, то узнал бы, что за тобой следят. Заодно поздравляю с новым навыком — «Чутьё». Открылся сам, за наблюдательность, так что денег с тебя не возьму.

Небольшое уточнение, чтобы ты не наделал глупостей: «Чутьё» — это не детектор лжи. Это твоя собственная интуиция, которой чуть подкрутили громкость. Она подскажет, когда на тебя смотрят из кустов. Про людей она подскажет ровно столько, сколько подсказала бы тебе и без меня, просто ты наконец будешь это слышать. Ошибаться она будет так же, как ошибался ты.

Так, стоп, что значит «узнал бы, что за тобой следят»? Я судорожно открыл логи и увидел сообщение:

За вами наблюдают, будьте бдительны!

Вот это, конечно, информативно. Но, с другой стороны, лучше такое предупреждение, чем никакого.

А вот про «Чутьё» она написала честнее, чем я ожидал, и это само по себе настораживало. Я на всякий случай прислушался к себе, глядя на спящего пацана, и получил вполне отчётливое ощущение: не обманет. Хорошее такое, тёплое ощущение, от которого сразу стало спокойнее.

Я лёг, подгрёб топор поближе и уснул почти сразу.

Проснулся я от холода. Костёр не просто прогорел, а совсем умер: даже углей нормальных не осталось, одна серая крошка. Небо на востоке уже светлело.

Лежанка в пяти метрах от костра была пуста, а пальмовые листья аккуратно сложены.

Я сел и сначала даже не встревожился. Ну ушёл и ушёл, я ему не сторож, договора у нас не было, он прямо сказал, что не подписывается. Кокосы на месте, доски на месте, топор у меня под рукой, где и лежал.

А потом я полез за кремнем.

Кремня не было.

Я обшарил всю лежанку, разгрёб песок вокруг, проверил карманы раза три, потом ещё раз перетряхнул листья, потом пошёл по своим же вчерашним следам до линии прибоя и обратно, хотя прекрасно понимал, что вчера вечером кремень лежал ровно там, куда я его положил, потому что я всегда кладу его в одно и то же место — это уже стало ритуалом, как у человека, который проверяет ключи в кармане по десять раз.