Ворота стройки мы прошли спокойным шагом. И только когда бараки далеко скрылись за углом пакгауза, когда нас уже нельзя было видеть оттуда, Ракитин стянул пенсне и вытер лоб платком. Рука у него чуть дрожала.

— Ну, доктор, — сказал он сипло. — Снимаю шляпу. Двести землекопов, у которых под ногтями чище, чем у меня. Преувеличиваю, но все же. И всего несколько игральных костей на весь барак. Я китайца без костей в руках отродясь не видал, они режутся даже на каторге, даже перед казнью. А эти сидят, как в монастыре. Вы правы кругом. Дай им сегодня винтовки, и завтра мы тут кровью умоемся.

Он сунул платок в карман и поглядел на меня уже другими глазами, без буравчиков. Я хотел сказать, что так не узнаю его, но передумал.

— Идём в управление. Будем думать.

…Карту разложили на большом столе. План пакгаузов, путей, бараков. Ракитин водил по ней карандашом, и теперь это был не помятый невыспавшийся чиновник, а хитрый и умный человек на своём месте, который знает дело назубок. Меня оставили в кабинете. Наверное, решив что я что-то смогу еще припомнить.

— Сначала определимся, что делать, — сказал Ракитин всем присутствующим, — а потом я доложу, кому надо. Если есть возможность продумать все самим — надо это делать. Мозги генералов думать не приучены. Преподнесем на блюде план операции — пусть одобрят, а остальное не их дело.

— Короче, первое и главное, — добавил он, постучав карандашом по воротам стройки. — Телеги пропустить. Слышите, господа? Ни на въезде, ни на путях не трогать. Пусть проедут к баракам как ни в чём не бывало. Возьмём их тогда, когда они полезут в телеги. С поличным. У нас будет совсем чуть чуть времени, когда оружие будет почти у них, но воспользоваться им они не успеют. Чтоб потом не кричали, что мы здесь мирных людей постреляли, чтоб не начался международный скандал.

Трое его офицеров кивали. Один помечал что-то в книжке.

— Дальше. — Карандаш пополз к соседним пакгаузам, тем, что стояли по бокам от бараков. — Огневой мешок. Сюда, на крыши, за углы, в проходы, в окна — людей. Осторожно, чтоб не заподозрили. Как стемнеет. Двор ляжет под перекрёстный огонь целиком. Как начнётся, бьем со всех сторон, им и деться будет некуда. У заамурцев здесь есть «Мадсен», с ним удобно, его легче пронести так, что никто не заметит.

— А не положим заодно своих? — спросил тот, что с книжкой. — Опасно получается.

— Будем рисковать. Пока будут сопротивляться — бьем без жалости. Барак простреливаем насквозь. — Ракитин не поднимал головы от карты. — Кто захочет сдаться, того в плен. Кто не захочет, того в расход. По-другому с этой публикой нельзя, сами знаете. Они пленных не берут, и нам с ними любезности не с руки. Да они и особо не заходят сдаваться. Знают, что с ними никто миндальничать не будет.

Я слушал и помалкивал. Не моё дело учить жандарма, как брать банду… Моё дело было привести его к этой банде, а уж это я сделал.

— Резерв. — Карандаш переехал к станционным воротам. — К путям подгоним маневровый. К нему прицепим платформу, на платформу взвод и трёхдюймовку на прямую наводку. Если, не приведи бог, что-то случится, картечью в упор. Это на самый чёрный случай. Но пусть будет. Лучше пусть пушка стоит без дела, чем понадобится, а её нет.

Он выпрямился, обвёл карту глазами, прикинул ещё раз.

— Оцепление по всему кварталу, цепью, в две линии. Внешняя никого не выпускает из города, внутренняя держит сам квартал. С заамурцами я сам договорюсь. К ночи всё стянем, тихо, по одному, чтоб не догадались. Главное теперь не спугнуть. До темноты сидим как мыши. Они должны довезти своё оружие и поверить, что всё гладко.

Он отложил карандаш и поглядел на меня.

— А вам, доктор, тут делать больше нечего. Спасибо. Сведения ваши Дальше работа наша, грязная и не для гостей. Ступайте к себе, заприте дверь и носа не высовывайте до утра. Под утро пришлю человека сказать, чем кончилось.

— Нет, — сказал я. — Не пойду.

Он поднял брови.

— Это отчего же?

— Оттого, что у вас к ночи будут раненые. Вы думаете, всё пройдёт гладко, по плану? Не пройдёт. На бумаге всегда чисто, а как начнётся пальба в темноте, так и полетит к чёрту всякий план. Кто-то должен быть тут же, рядом, а не за версту в лазарете, куда их ещё довезти надо. Раненный в живот живёт минуты, доктор от него в полуверсте ему не доктор, а поп. Я разверну перевязочный пункт прямо за цепью оцепления, в укрытии. И буду там. Это моё дело, не ваше.

Ракитин смотрел на меня, и в глазах его опять зашевелились буравчики, только теперь в них было ещё что-то.

— Вы понимаете, что под пули лезете? — сказал он. — Это не лазарет. Тут шальная найдёт и доктора.

— Найдёт так найдёт. — Я пожал плечами. — Мне не впервой под пулями людей штопать, на дороге успел привыкнуть. А отсиживаться, когда из-за моих слов начнётся такое, я не стану.

Раз уж я вошёл в это по самые уши, надо было досмотреть до конца, чем оно обернётся. С кольтом в кармане я чувствовал себя вовсе не беспомощным, хоть и понимал, что тут игра совсем другого уровня. Не поножовщина в темном переулке.

Ракитин подумал и махнул рукой.

— Чёрт с вами. Упрямый вы человек, доктор. Поставлю вас в крайней конторе, у западного пакгауза. С вами будут пулемётчики, при них и сидите. Только под ноги им не лезьте и команды слушайтесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я.

День тянулся бесконечно. Я вернулся к себе, проверил инструмент, снова перебрал саквояж до последней склянки. Все на месте.

К вечеру за мной пришли.

Контора у западного пакгауза была низкая, тесная, заваленная пустыми ящиками. Я расчистил угол. Окна глядели прямо на двор бараков, на тот самый пустырь. Стекло я не трогал, только приоткрыл створку на палец, чтоб слышать.

Рядом, у окна, двое пулемётчиков. Молодые заамурцы, очень спокойные. Одеты в гражданское. «Мадсен» пока спрятан. Один из солдат жевал сухарь. Не торопясь, будто и не на дело пришёл, а отдохнуть. Другой постоянно глядел в окно.

Стемнело быстро. Огни в городе один за другим гасли, квартал погружался в черноту. Где-то далеко, у центра, ещё играла музыка из ресторана, и эта музыка делала тишину вокруг нас только глуше. Двор бараков лежал чёрный, мёртвый. Ни огонька. Будто и нет там никого. А там сидели двести человек и тоже ждали своей ночи.

Заморосило. Мелкий дождь зашуршал по толевой крыше, по лужам во дворе. Холод полез в приоткрытое окно. Пулемётчик, что жевал сухарь, доел, обтёр рот рукавом и начал вытаскивать пулемет из ящика. Второй помогал ему. Все молча, никто ничего не говорил.

Я сидел на ящике, в темноте, и слушал.

И тогда, сквозь шорох дождя, я услышал то, чего ждал.

Далеко, со стороны китайского квартала, в темноте заскрипели несмазанные оси. Тяжело, со стоном, гружёные телеги выползали из Фуцзядяня и катились сюда, к пакгаузам. Скрип приближался. Медленный, упрямый и неотвратимый. Пулемётчик у окна замер. Я нащупал в темноте рукоять кольта.

* * *

Глава 21

Сухарь у пулемётчика кончился давно. Он дожевал последний кусок, обтёр рот рукавом и затих, привалившись щекой к ящику. Второй не отрывался от окна. Я сидел на ящике, спиной к холодной кирпичной стене, и слушал, как падает капля с жестяного карниза над дверью.

Оси скрипели где-то у самого края слышимости и не приближались. То ли телеги ползли по грязи шагом, то ли мне это лишь мерещилось сквозь шорох дождя. Дождь шел мелкий, въедливый, будто и не дождь, а сырость, осевшая прямо из воздуха.

А ну как сорвётся. Эта мысль грызла меня весь вечер, и я гнал её, и она возвращалась. Привезут, не привезут. А ну как пронюхали, перенесли на другую ночь, или мы спугнули чем. Тогда сижу я тут дурак дураком, с кольтом за пазухой, а наутро заамурцы разойдутся по казармам, ругаясь сквозь зубы на того, кто поднял их на ноги. Сотни человек стянули. Трёхдюймовку поставили. Оцепление в две линии по всему кварталу. И всё с моих слов. С чужих, вернее, но язык-то мой.