Жестокость без компромиссов

Важнейшая черта этой войны — ее абсолютная, средневековая безжалостность.

Хунхузы никогда не брали русских в плен (кроме случаев похищения офицеров или инженеров ради выкупа). Захваченных солдат они подвергали чудовищным пыткам, характерным для китайской уголовной традиции, и убивали.

В ответ заамурцы перестали брать в плен хунхузов.

Правосудие на месте: Если бандита брали с оружием в руках у железнодорожного полотна, его расстреливали или вешали на ближайшем столбе без суда и следствия.

Выдача мандаринам: Если пленных было много, их передавали местным китайским властям (маньчжурским губернаторам). По законам империи Цин наказание за бандитизм было одно — публичное отсечение головы большим мечом (дадао) на городской площади. Русские офицеры часто присутствовали при этом для контроля.

Устрашение было обоюдным: вдоль путей хунхузы оставляли изувеченные тела русских обходчиков, а заамурцы не снимали висельников со столбов неделями, чтобы другие бандиты видели это из леса.

Именно сплав технического превосходства и готовности воевать по жестоким азиатским законам позволил Заамурскому округу удержать КВЖД. Несмотря на сотни диверсий и щедрое японское финансирование, хунхузам так и не удалось парализовать снабжение русской армии в Маньчжурии.

* * *

Глава 17

Взрыв вырвал меня из сна. Глухой, тяжелый удар впереди, под полом отдалось дрожью, по стеклу пробежал звон. Поезд дернулся, лязгнули буфера, колеса заскрежетали по рельсам. Состав сбавлял ход.

Понять, что случилось, было несложно.

Я уже лежал на полу и был готов к этому. Рука сама легла на холодную рукоять. Заряженный Смит-Вессон лежал рядом.

И тут же началось.

Первая пуля прошла стену купе над моей головой. Звук был сухой, короткий, словно кто-то изнутри ударил молотком по доске. В обшивке появилась дырка, аккуратная, с задравшимися белыми краями. Снаружи, в темноте, мелькнула вспышка, за ней другая, третья. Били с насыпи, сбоку, вдоль состава.

Состав замедлился почти до шага. И тут же снова пошел, дернулся, начал набирать ход, быстрее, еще быстрее, будто машинист решил проскочить это место любой ценой. Колеса застучали часто.

Стекло над столиком лопнуло, но осколки задержала плотная занавеска. Я вжался в пол. Снаружи бахало часто и вразнобой, а затем к этому прибавился новый звук, от которого по спине прошел холод.

Крик. Не один. Откуда-то из-за насыпи неслись вопли, длинные, на одной ноте, то взлетающие, то обрывающиеся. Человеческого в них было мало. Будто резали скотину, и она кричала на разные голоса.

Кричали нарочно. Понял я это не сразу, лишь вопль повторился, в точности такой же, с той же дрожащей нотой на конце. Так не кричат от боли, а чтобы напугать того, кто сидит в темном вагоне.

Из вагонов ударили в ответ. Сперва вразброд, два-три выстрела, потом гуще, залпами. Винтовки били коротко и зло.

В стене, на уровне дивана образовалась дыра. Проломила пуля, выбив кусок доски.

Через нее тянуло холодом. В черноте за насыпью вспыхивали огоньки, короткие, желтые, гасли и зажигались в новых местах. Я просунул ствол в пролом, поймал одну вспышку и выстрелил на нее. Отдача толкнула в ладонь. Попал, не попал, кто разберет. Поймал следующую, выстрелил снова.

Стрелять в темноту по огонькам дело почти бессмысленное, я это понимал. Но сидеть и слушать, как пули дырявят доски, еще хуже. Хоть какое-то занятие.

Состав шел теперь быстро, вагон мотало, вспышки уплывали назад. Барабан я расстрелял, выкинул гильзы и зарядил снова, на ощупь, патрон за патроном, из коробки.

Снаружи стрельба почти затихла. Огоньки отставали, гасли один за другим. Поезд вырвался из-под обстрела и летел дальше в темноту, постукивая на стыках.

В коридоре раздался крик — кто кричал, я не понял. Передали команду начальника эшелона: не вставать, с пола не подниматься, огня не зажигать. Впереди может быть еще одна засада, но скоро станция.

Все понятно.

Стихло — не значит кончилось. Проскочили одну неприятность — но скоро может нас ждать другая.

Приказ был ясный и разумный, но я его нарушил.

Потому что где-то в этом вагоне сейчас появились раненые. Сидеть и ждать второй засады, пока человек истекает кровью в трех шагах, я не могу. Глупо, может быть, но тем не менее.

Я взял фонарик, сумку с приготовленным медицинским снаряжением, отодвинул дверь, высунулся в коридор, затем вышел за дверь. Темно, хоть глаз выколи, лампы погашены. Под ногами хрустело стекло. Пахло порохом и горелым, и еще одним запахом, который ни с чем не спутаешь, теплым и сладковатым. Я привык его чувствовать. Кровь.

По вагону разносились стоны и голоса — встревоженные, злые, потрясенные. Вслушиваться мне было некогда. Надо как можно быстрее обойти весь вагон.

Из дальнего купе доносился стон. Я подошел толкнул дверь. В купе, нарушая приказ, горел свет.

На полу сидел инженер, тот самый, щуплый, в очках, что ехал когда-то по соседству с пойманным мошенником. Путинцев, кажется, его фамилия. Очки сидели криво, одно стекло треснуло. Он зажимал ладонью предплечье, и сквозь пальцы текло. Увидев меня, он вцепился в мой рукав.

— Доктор! Доктор, меня убили, я ранен, я чувствую, как из меня жизнь выходит… посмотрите, ради бога, я не хочу…

— Уберите руку, сейчас.

Выяснилось, что пуля прошла навылет через мякоть предплечья, ниже локтя. Входное и выходное, оба маленькие, кость цела, крупных сосудов не задело. Кровь шла не сильно. Пустяк по нынешним меркам, хотя ему так не казалось.

— Жить будете. Кость цела.

Я быстро перебинтовал ему руку. Он сидел послушно, как ребенок. Стонать перестал, только дышал часто.

— А я думал, все.

— Рано думать. Дорога еще длинная. Держите ближе к груди, не отпускайте. Сильно болит?

— Нет… — с каким-то удивлением пробормотал инженер. — Терпимо, я бы сказал.

— Очень хорошо. Я к вам скоро вернусь.

В другом купе нашелся фон Зигель. Старик сидел на полу, привалившись спиной к дивану. При свете электрического фонаря стало видно, чем он занят. Закатав штанину, он бинтовал себе ногу выше колена, виток за витком, спокойно и неторопливо, будто перевязывал не себя, а чужого больного на приеме.

— Карл Карлович! Задело?

— Навылет, через мякоть. Кость, по счастью, мимо. — Он не поднял головы, затягивая узел. — Жгут не нужен, артерия цела. Похромаю недельку, не дольше. Морфий себе уже впрыснул, так что займитесь кем понужнее.

Рядом с ним на диване лежал маузер, затвор открыт. На полу поблескивали стреляные гильзы, я насчитал с десяток, а считал не все.

— Две обоймы высадил, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В кого-то может и попал, но темно было, врать не стану. Стрелял на крик, на вспышки. Они орали, я на голос и бил.

У стены стоял его чемодан. Кожаный, окованный по углам. Теперь в нем зияло несколько дыр, кожа топорщилась клочьями, из боковины торчала щепа. Пробили насквозь, в трех или четырех местах.

— Чемодан к стене я приставил с вечера, — проговорил фон Зигель. — Дельная, как видите, вышла мысль. Не он, нашпиговали бы меня осколками по самые уши. Кожа толстая, английской работы. Пули прошли, а щепу всю в себя приняла. Так что я более-менее цел его заслугой.

Он усмехнулся и взял маузер, вставить новую обойму. Руки не дрожали. В Гейдельберге его лежать под пулями не учили, а поди ж ты. Боевой профессор, надо признать.

Дальше по коридору было хуже. Стекло из окон и деревянные осколки посекло многих. Человек пятнадцать с порезами, не меньше. Лица, руки, шеи. Крови хватало, но раны по большей части неглубокие.

Тут уже работали не одни мои руки. Из своего купе выбрались сестры милосердия. Тоже нарушили приказ. Они дело знали. Ходили по коридору с бинтами, перевязывали раны, успокаивали. Фон Зигель, перевязавши себя, похромал в коридор и тоже принялся перевязывать.