Вот оно. Как там в том телешоу… «И десять рублей уходят господину Смирррррннннову!!!» Музыка, барабанная дробь, зал взрывается аплодисментами.

— Право, не стоит благодарности, — сказал я.

Сказал, а сам подумал, что тело мое с этим заявлением категорически не согласно и охотно эту самую благодарность примет.

Она посмотрела на меня еще секунду, потом села обратно на диван. Вынула из ридикюля блокнот и карандаш.

— Я хочу взять у вас интервью, — сказала она.

— Что⁈ — опешил я. Тело опешило еще больше.

— Интервью. Для газеты! — Она раскрыла блокнот на чистой странице. — Я напишу очерк. Военный врач едет на фронт спасать людей. Это напечатают в «Русском слове», его читают по всей России. Вы прославитесь, Вадим Александрович. О вас узнают.

Мда, насчет судьбы десяти смирновских рублей я погорячился. Нет в слове этой буквы. А жаль.

Ладно, переходим к другому.

Слава… Нужна она мне, как же. С моей-то отметкой в формуляре как бы чего не вышло.

Хотя, с другой стороны… Очерк выйдет, когда я буду уже за тридевять земель, в Маньчжурии, под Женевским крестом. Имя как имя, мало ли докторов Дмитриевых. Так что черт с ним. Пусть будет. Газетная слава тает быстро, через неделю обо мне и думать забудут, новый герой найдется. Так уж она устроена, газета. Да и жизнь тоже.

— Хорошо, — сказал я. — Спрашивайте. Только без особых прикрас, ладно? А то знаю я журналистов.

— Разумеется, без прикрас, — отозвалась она, и карандаш заскрипел по бумаге. — Итак. Где вы служили прежде, в Петербурге?

— В лечебнице. На Тверской. Хирургия, общая практика.

— А отчего вдруг на фронт? Человек с местом в столице, и вдруг война, Маньчжурия. Не всякий поедет.

Я подумал, как ответить, чтобы и не сильно соврать, и лишнего не сболтнуть.

— Спасать людей, — сказал я. — На войне их гибнет много, и часто не от ран, а оттого, что некому вовремя помочь. У меня есть кое-какие новые приемы. Способы оживления тех, у кого остановилось дыхание. Новые лекарства, которые спасают от заражения. Все это надо испытать в деле, а лучше места, чем фронт, для такого испытания, к сожалению, нет.

Карандаш забегал быстрее. Глаза у девушки горели.

— Оживление остановившегося дыхания, — повторила она с нажимом. — Это прекрасно звучит. А куда вас определили, в какой госпиталь?

— Пока ни в какой. В Харбине решат. — Я не удержался и усмехнулся. — Покорнейше благодарю господ чиновников Красного Креста за превосходные рекомендации, с которыми я еду. Уж они обо мне позаботились.

Шутку мою она, разумеется, не поняла, да и не могла понять. Записала про чиновников Красного Креста как есть, без всякой иронии. А я представил себе физиономию господина из канцелярии, того, что вручал мне запечатанный конверт с приторной улыбкой. Письмецо его лежало сейчас в трех шагах, зашитое в подкладку казенной куртки, и помалкивало до поры. Рекомендации, да. Отличные.

— А не страшно вам ехать? — спросила она, не поднимая глаз от блокнота. — Только честно. Не для красного словца. На войну все-таки путь.

— Страшно, — сказал я. — Дурак тот, кому не страшно. Но страх, знаете, штука управляемая. Когда руки заняты делом, на страх времени не остается. Это я по больнице знаю. Покуда оперируешь, бояться некогда. Боишься потом, когда все позади.

Она на секунду подняла голову, поглядела на меня внимательно, и снова склонилась к бумаге. Эта фраза ей, видно, понравилась больше прочих.

— А японцев вы как, ненавидите? — спросила она. — Многие пишут, что надо ненавидеть. Враг, мол, злой и коварный, и прочее.

— Раненого японца я лечил бы так же, как нашего, — сказал я. — Под красным крестом враг кончается там, где начинается рана. А про ненависть пускай пишут те, кто на фронте не был и на него не собирается.

— Вы интересный доктор, — сказала она с одобрением. — Другой на вашем месте наговорил бы про долг, про отечество, про варвара-врага. Складно, в одну строку. А вы говорите все как-то иначе.

— Складно врать я не научился, — соврал я. — Некогда было. Пишите как есть, а уж в строку или нет, это уж как получится.

Она задала еще с десяток вопросов. Про лечебницу, снова про то, страшно ли мне ехать, про японцев, про новые лекарства поподробнее. Я отвечал коротко, кое о чем умалчивал, кое-что упрощал. Она кивала, записывала, переспрашивала. В деле своем она знала толк, это было видно. Вопросы цеплялись один за другой.

Наконец она захлопнула блокнот.

— Достаточно, — сказала она. — Выйдет славный очерк. Спасибо, Вадим Александрович.

Она спрятала блокнот с карандашом обратно в ридикюль и поднялась. Я тоже встал, чтобы проводить. И тут она, уже у двери, обернулась, шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, но в губы.

— Это уже не для газеты, — сказала она, затем отстранившись. — Это просто так. От меня. Может, мы еще увидимся, когда доберемся до места. А может, и раньше. Дорога длинная.

— Буду безмерно счастлив, — ответил я.

И ведь не соврал. Не исключено, что наша история еще не дописана, мелькнуло у меня. Ну-ну. Дорога и впрямь длинная, до Харбина не одна сотня верст, а там и дальше. Времени вагон… и мы в соседних вагонах. Поглядим.

Она отодвинула дверь и вышла. Я слышал, как ее шаги удаляются по коридору.

Постояв немного, я тоже вышел. Тут же из офицерского купе высунулся Смирнов. Поджидал, не иначе.

Он подошел ко мне с самой хитрой улыбкой, какую только можно вообразить.

— Ну, доктор? — сказал он, понизив голос и подмигнув. — Как она, журналисточка? Отблагодарила, как полагается?

— Отблагодарила, — ответил я серьезно. — Взяла у меня интервью.

Смирнов секунду глядел на меня, а потом негромко расхохотался.

— Интервью, — выговорил он сквозь смех. — Так это теперь, значит, называется. Интервью. Ну, не хотите рассказывать, и не надо. Дело ваше.

* * *

А теперь пара слов про так называемую «необходимую оборону».

1. Законодательная база (Два Уложения)

1904 год — это уникальный переходный период в русском уголовном праве. В стране одновременно действовали элементы старого и нового законодательства.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных (редакция 1885 года): Основной кодекс 19 века. В нем понятие необходимой обороны было прописано в статьях 97–99.

Уголовное уложение (утверждено 22 марта 1903 года): Самый передовой кодекс Европы того времени. К 1904 году оно вступило в силу лишь частично (вводилось поэтапно), но его «Общая часть» и терминология уже активно использовались следователями, адвокатами и Сенатом как эталон правовой мысли.

В Уложении 1903 года (Статья 45) это формулировалось так:

«Не почитается преступным деяние, учиненное при необходимой обороне против незаконного посягательства на личные или имущественные блага самого обороняющегося или другого лица…»

2. Главные критерии правомерной обороны

Чтобы следователь в 1904 году закрыл дело и признал убийство правомерным, действия должны соответствовать трем жестким условиям. Именно на них бы строился допрос.

А. Наличность нападения

Нападение должно было происходить прямо сейчас. Не вчера и не завтра.

Оправдание: Если бандит замахнулся топором или вскинул обрез — можно стрелять на поражение.

Обвинение: Если бандиты мирно сидели за столом, пили чай или даже делили украденные вещи, а офицеры выбили дверь и начали стрелять, следователь может сказать: «Нападения в тот момент не было. Вы убили людей превентивно, совершив самосуд».

Б. Защита третьих лиц (Институт «Заступничества»)

Русское право (статья 99 старого Уложения и ст. 45 нового) прямо разрешало убивать ради спасения другого человека. Термин того времени — заступничество.

Не нужно было доказывать, что бандиты угрожали лично им. Имелось полное право убивать ради защиты жизни, здоровья и «женской чести». Это прямо упоминалась в комментариях к законам как повод для применения смертоносной силы.