— Зотов, — сказал фельдфебель, помяв шапку. — Точно он. Вот ведь беда какая.

— Что за Зотов? — спросил начальник эшелона.

— Да картежник наш, ваше высокоблагородие. — Фельдфебель замялся, потом махнул рукой, дозвольте, мол, как есть. — Всю дорогу в карты резался, с самой Москвы. И ведь не шулер, я приглядывал, нет за ним такого греха. Просто фартило человеку. И голова на карты настроена. Бывают такие люди! Обыграл, почитай, весь вагон. Сорок душ. У кого что было, все к нему стеклось. Спал на своем кошеле, под голову клал, и днем из рук не выпускал. Все знали, что денег у него там прорва.

— А теперь? — спросил Суворин.

Фельдфебель нагнулся, пошарил под телом, у пояса, под шинелью. Выпрямился, развел руками.

— Нету кошеля. Унесли.

Суворин помолчал, оглядел толпу. Солдат набежало много, стояли кольцом, светили, перешептывались. Лица у всех были на одно в этом дерганом свете.

— Кто к реке ходил? — спросил он.

Фельдфебель опять развел руками.

— Да почитай весь вагон и ходил. Кто за водой, кто умыться, кто просто ноги размять. Я и не считал. Стоянка долгая, держать людей в духоте резону нет. Их сорок человек, за каждым не уследишь.

Жандармский унтер посветил себе под ноги, обошел тело, поглядел на снег кругом. Натоптано было так, что никаких следов не прочесть. Все перемешано в кашу.

— Тут, ваше высокоблагородие, дело известное, — сказал он вполголоса, повернувшись к Суворину. — Я на дороге пятый год служу. Такие дела не раскрываются. Подкараулил его кто-то в темноте, полоснул, кошель сдернул и затесался обратно в кучу. А их сорок, и каждый на покойника зуб точил, за то что обчистил до нитки. Ни свидетеля, ни приметы. Тут по форме следователя вызывать надо. Только скажу прямо, и следователь приедет, поглядит и руками разведет. Пока он доберется, пока то да се, не один день пройдет.

— А поезд, стало быть, стой, — сказал Суворин сухо.

— Получается, стой, ваше высокоблагородие. Убийство, без следователя тронуться нельзя. Порядок такой.

В толпе услышали его слова и зашумели. Кто-то крикнул, что нечего стоять здесь, а ему в ответ огрызнулись, что молчал бы лучше, а то, может, сам ты и резал. Чуть не случилась драка. Унтер рявкнул, все стихло. Но переглядывались солдаты теперь так, что и без всякой лампы ясно было, друг другу никто не верит. Каждый каждого подозревает.

Суворин поморщился. Видно было, что задержка ему поперек горла. Эшелон воинский, на фронт, опаздывать нельзя, а тут стой невесть сколько из-за того, что один картежник зарезал другого. И ведь скорее всего не будет толку от следователя, как справедливо заметил жандарм.

Я стоял в стороне и смотрел на горло убитого. Рана широкая, и крови натекло много. Из шеи, когда так режут, кровь хлещет под напором, не каплями сочится. Тот, кто резал, стоял вплотную, лицом к лицу или сзади, обхватив сопротивляющуюся жертву. На него не могло не плеснуть. На руку, на рукав, на грудь, на полу шинели. Сейчас не видать, темно, сукно темное, кровь на нем подсохла, побурела, слилась с обычной грязью. Начисто отмыть никак не успеть. Значит, метка на нем. На ком-то из этих сорока человек, ехавших в вагоне, есть кровавая метка. Вопрос один, как ее разглядеть.

И тут вспомнилось. Накладная фон Зигеля, та самая, что я поднял в коридоре и вернул хозяину. Опись груза, и в самом низу, отдельной строкой. Лампа кварцевая, ультрафиолетовая.

В таком свете многое видно не так, как простым глазом. Ткань начинает мутно светиться, а кровь свет этот в себя вбирает и не отдает. И проступает на светящемся фоне черными пятнами. А чтоб уж наверняка не спутать с грязью есть перекись водорода. Капни на кровь, и она вскипает пеной, шипит. На грязи пены не будет. Только на крови, и ни на чем больше.

— Господин подполковник, — тихо сказал я, шагнув к Суворину. — Дозвольте слово.

Он обернулся, оглядел меня.

— Доктор. Ну, что у вас?

Я отвел его и старшего жандарма в сторону.

— Убийцу, может статься, и найдем. Нынче же, не дожидаясь следователя. Надо кое-что сделать.

Жандарм снисходительно усмехнулся, но Суворин выслушал мои слова серьезно.

— Говорите.

— Кровь у него хлестала, сами видите, сколько натекло. На том, кто резал, она непременно есть. На шинели, на рукаве. Сейчас ее не разглядеть, и отмыть начисто он не успел. У одного из пассажиров, у доктора фон Зигеля, в багаже лежит лампа особая, кварцевая. Дает свет, какого глаз почти не видит. Под этим светом кровь на сукне проступает темными пятнами, даже засохшая, даже застиранная. Просветить такой лампой всех, кто был в третьем вагоне. У кого на одежде пятна, того и проверить дальше.

— Проверить чем? — спросил Суворин.

— Перекисью водорода. Она среди медикаментов есть. Капнуть на пятно, и если это кровь, пойдет пена и зашипит. Если грязь, не будет ничего. Тут не ошибешься.

Унтер хмыкнул громче, не сдержался.

— Это что ж, ваше высокоблагородие, фокусы какие-то. Светить на солдат волшебной лампой в темноте. Сроду такого не слыхивал. Нечисто это, прости господи. Непонятно.

— А я тебя верить и не прошу, — сказал я ему. — Я предлагаю попробовать. Хуже не сделаем, покойнику уже все одно. Следователь быстро не приедет, а так, глядишь, к его приезду виновный готов, со всеми уликами.

Суворин подумал. Человек он был, как я уже понял, не из тех, что хватаются за всякую новинку, но и не любил отметать с порога, не разобравшись.

— Лампа, — сказал он наконец. — Затея ваша мне, признаться, непонятна. Тут надо спросить человека сведущего по этой части. Нам нужен Назимов и фон Зигель, раз лампа его.

Послали за ними. Тело покуда трогать не велели, накрыли шинелью, поставили над ним караульного. Солдат согнали наверх, на перрон, под фонари, чтоб не топтались на месте. Минут через десять явился Назимов, в пальто поверх сюртука, мрачный, что подняли среди ночи. Следом фон Зигель, тоже разбуженный, в пальто, шарф намотан до подбородка, лицо кислое. Похоже, оба спали, и об убийстве не слышали.

Я повторил им все заново, коротко. Назимов слушал, склонив голову набок, и борода его в свете фонаря отливала сединой сильнее, чем днем. Когда я кончил, он помолчал.

— Про лампу Финзена я наслышан, — сказал он. — И что кровь под кварцевым светом темнеет, про то где-то читал. В Военно-медицинском журнале, кажись, заметка проходила, годом ранее. Только одно дело заметка под лампой в кабинете, а другое дело вот так, ночью, на живых людях. Полагаете, выйдет?

— Не поручусь, — ответил я честно. — Но попробовать стоит. Терять нам нечего, а выгадать можем многое.

Назимов пожевал губами, поглядел на тело, потом наверх, где в темноте стояли солдаты, потом на Суворина.

— Что ж, — сказал он наконец. — Беру под свою ответственность. Если доктор хочет, пускай пробует. Мертвому мы хуже не сделаем.

Фон Зигель слушал молча, поджав губы. Я ждал, что заупрямится. Лампа дорогая, чужой человек просит, да еще тот самый, с кем он повздорил. Но старик повел себя не так, как я думал.

— Лампу дам, — сказал он. — Она у меня тут, при мне, в багажном, я ее со своим инструментом везу, отдельно. И аккумулятор есть, заряженный, в Москве заряжал. — Он помолчал и добавил, желчно, но уже без прежней злобы: — Любопытно мне, что у вас получится, господин Дмитриев. Метода, прямо скажем, сомнительная, газетная. Но любопытно. Погляжу.

За лампой пошли в багажный вагон. Фон Зигель распоряжался сам, никому не доверил. Вынесли ящик, тяжелый, окованный по углам латунью. Внутри, в гнездах, обернутая суконкой, лежала сама лампа. Не стеклянная колба, как я ждал, а толстая трубка из мутноватого кварца, длиной с ладонь, забранная в никелированный кожух с рукоятью. От кожуха тянулся шнур в матерчатой оплетке. Шнур шел к аккумулятору, а тот тащили вдвоем, в деревянном ящике с ручками по бокам. Тяжеленный, со свинцовыми пластинами и кислотой внутри.

Еще фон Зигель достал из футляра очки. Не простые: стекла темные, почти черные, а по бокам кожаные шторки, чтоб свет не лез сбоку, в обход.