Отношение к Порт-Артуру: Наместник требовал защищать крепость любой ценой и немедленно организовать операцию по ее деблокаде. Командующий армией видел в Порт-Артуре лишь второстепенный объект, который неоправданно отвлекает главные силы от основного театра военных действий.
Логистика и снабжение: Алексеев фактически игнорировал ограниченную пропускную способность Транссибирской магистрали. Куропаткин же целиком делал ставку на Транссиб, предпочитая выжидать, пока железная дорога доставит из европейской части России миллионную армию.
Моральный фактор: Для адмирала любое отступление выглядело как позор для империи и сокрушительный удар по ее престижу. Генерал воспринимал отход войск как прагматичный военный маневр в духе фельдмаршала Кутузова.
Катастрофа на практике: Бумажная война
Наличие двух штабов — Главной квартиры Наместника в Мукдене и штаба Маньчжурской армии в Ляояне — привело к параличу командования. Войска регулярно получали взаимоисключающие приказы.
Хрестоматийный пример: Бой при Вафангоу (июнь 1904 года).
Алексеев категорически приказал Куропаткину отправить 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга на юг, чтобы прорвать блокаду Порт-Артура.
Куропаткин, считая это самоубийством, подчинился Наместнику формально, но тайно снабдил Штакельберга собственной инструкцией: в решительный бой не ввязываться и при угрозе обхода немедленно отступать.
Итог: Зажатый между двумя противоречивыми директивами, корпус топтался на месте, принял невыгодный бой, понес тяжелые потери (около 3500 человек) и был вынужден бежать, бросив артиллерию. Деблокада Порт-Артура провалилась.
Офицеры на передовой не понимали, кого слушать. Алексеев слал царю телеграммы, обвиняя Куропаткина в трусости и бездеятельности. Куропаткин писал в Петербург меморандумы о том, что Наместник ничего не смыслит в сухопутной войне и губит армию неграмотными приказами.
Развязка: Октябрь 1904 года
Осенью 1904 года, после тяжелого поражения русских войск под Ляояном и провального наступления на реке Шахэ, Николай II осознал, что система двоевластия ведет к катастрофе.
Отстранение Алексеева: 12 (25) октября 1904 года вышел высочайший указ. Адмирал Алексеев был отозван в Санкт-Петербург. Формально он сохранил титул Наместника, но был полностью лишен статуса Главнокомандующего.
Триумф Куропаткина: Куропаткин был назначен Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами против Японии. Он наконец получил ту самую полноту власти, которой добивался с начала войны.
Итог и исторические последствия
Разрешение конфликта в пользу Куропаткина парадоксальным образом не спасло русскую армию. Драгоценное время (первые 8 месяцев войны) было упущено, инициатива безвозвратно отдана японцам, а Порт-Артур обречен на падение.
Получив единоличную власть, Куропаткин так и не смог переломить ход кампании. Его осторожность, перешедшая в нерешительность, привела к сокрушительному поражению в генеральном Мукденском сражении (февраль 1905 года), после которого он сам был снят с поста Главнокомандующего и понижен в должности до командира 1-й Маньчжурской армии. Разгромленный штабной бюрократией и отсутствием единой воли, Дальний Восток был проигран.
* * *
И еще — по просьбе читателей.
Хипес — это тщательно спланированная кража или вымогательство денег у состоятельного мужчины, которого заманили на квартиру под предлогом интимной встречи.
Слово пришло из одесского воровского жаргона, который активно заимствовал термины из идиша. В оригинале «хипес» означало «обыск». Это название идеально отражает суть преступления, ведь главное действие хипеса — это тайный обыск карманов жертвы.
* * *
Глава 8
— Ах ты тварь, — сказал я, прочитав письмецо в конверте.
Не понравился господин Дмитриев столоначальнику, и поедет господин Дмитриев туда, где больше шансов не вернуться. Там ему и место, с таким дерзким нравом и отсутствием образования.
Ловко устроил. Вручил бы я пакет, не вскрывая, и не узнал бы вовек, отчего вдруг угодил в самую дыру. Списал бы на судьбу да на жребий.
Ну спасибо, господин Борщов.
И что теперь с этим делать? Самое простое, конечно, выбросить. Сунуть в печку, и нет письма. Никто его не хватится. Заведующий распределением и не знает, что оно было. Конверт запечатан, в описи не значится, спросить не с кого. Чисто.
Хорошо бы, конечно, не выбросить, а подменить. Написать вместо этого что-нибудь обратное. Мол, податель сего проявил себя наилучшим образом, оказывать ему содействие во всех начинаниях. И подпись с закорючкой. Да только не выйдет. Бланк не тот, печать не та, рука не та. Канцелярский слог я сделаю, но вот гербовую бумагу с водяными знаками из воздуха не возьму. Подделка вскроется быстро, и тогда уже не дыра на фронте, а арестантские роты. Так что нет. Глупо.
Значит, просто выбросить. Но и выбрасывать жалко.
Я повертел лист в пальцах. Такая бумага все-таки может дорогого стоить. Не сегодня, так через год, мало ли, как жизнь повернется. Может, придется еще с тем чиновником в Красном кресте общаться. А может, и принцу покажу — при удобном случае. Ему любопытно будет узнать, как исполняют его волю в собственной канцелярии.
Злопамятно, и очень. Но что есть, то есть. Господин Борщов это, прямо скажем, заслужил. Сам напросился.
Решено. Письмо беру себе.
Я прогрел на огне кончик шпателя, снял со стенки стакана размякший сургуч и тонким слоем нанес его на клапан, туда, где он держался прежде. Печать легла на место. Я придавил ее сверху мокрой тряпкой и подержал, пока сургуч не схватился. Герб не повело, оттиск остался четким. Снаружи и не скажешь, что конверт вскрывали. Разве что приглядеться под микроскопом, но делать этого никто точно не будет.
Письмо Борщова сложил вчетверо, поплотнее. Достал иголку с черной ниткой, которую брал на пуговицы. Распорол шов на казенной одеже, протолкнул сложенный лист между сукном и подкладкой, разгладил, и зашил обратно через край, мелким стежком. Бумага легла хорошо. Прощупать можно, если знать, где щупать. Да и то ничего не поймешь.
Вот теперь порядок. Довольный собой, я потянулся на диване. Хорошо, что все-таки решил открыть. Иначе б прям как кот в мешке.
Пару минут передохнув, я вышел за водой.
Коридор был пуст. Лампы под потолком привернуты, поезд шел в темноте. Проводника не нашел, дремал, наверное, у себя. Зато под ногами, у самой стенки, что-то белело на ковровой дорожке. Я нагнулся и поднял.
Сложенный вдвое лист плотной желтоватой бумаги. Развернул. Бланк. Лиловый штемпель Николаевской железной дороги вверху, сбоку крупная красная печать с одним словом: «Застраховано». Накладная на багаж.
В графе владельца значилось: надворный советник Карл Карлович. фон Зигель. Груз: приборы медицинские, стекло. Ценность тысяча двести рублей.
Ниже шла опись. Пробежал ее глазами. Микроскоп в футляре. Набор хирургического инструмента. Стерилизатор паровой. Склянки, колбы, реторты. И в самом низу, отдельной строкой: лампа кварцевая, ультрафиолетовая.
Зачем полевому врачу на войне кварцевая лампа, я не понял. Такими в столичных клиниках светят волчанку да накожный туберкулез, по способу датчанина Финзена. Морока с нею изрядная, толку немного, а уж на фронте, где практически только режут и пилят, ей и вовсе делать нечего. Но мало ли. Может, не для войны вез, а так, по своей надобности.
Фон Зигель.
Тот самый, стало быть. Который обещал списать меня в санитары, носилки таскать. Карл Карлович фон Зигель, вот как его звать. Имя, кстати, очень похоже на внешность. Что-то такое засушенное, чопорное, недовольное.
Можно было выкинуть бумагу. Человек мне нахамил, грозил отправить в санитары, с чего мне желать ему добра. Или стоит не быть мелочным? Обиделся человек, но так обижается чуть ли не вся старая профессура! Я вообще в плохом настроении частенько бью его виновника в челюсть.
