Поэтому непонятно.

Я доел бифштекс, выпил кофе, расплатился и поднялся. И вышло так, что барышня поднялась почти тогда же. Будто ждала. Я придержал тяжелую дверь тамбура, она прошла мимо, благодарно скользнув по мне взглядом, и двинулась туда же, куда и я.

В мой же вагон. Я шел сзади, шагах в пяти. Она миновала тамбур, прошла по коридору и скрылась в купе, не доходя до моего пару дверей. Я поравнялся, скользнул глазом. Дверь она прикрыть не успела или не сочла нужным. Купе пустое. То есть пустое от попутчиков. Барышня ехала одна.

Любопытно. Дама, которая берет целое купе второго класса себе одной и едет без горничной, без спутника, без никого. Деньги, стало быть, есть. А компании нет. Или нарочно нет.

Хотя мне-то что. Может, и к лучшему, что соседей у нее нет. Меньше людей — спокойнее в пути.

Я зашел к себе, задвинул дверь и снова достал чертов конверт. Пора решать этот вопрос. Хватит ему висеть над душой.

Резать край было нельзя, заклеено плотно, бумага хорошая, всякий надрез виден. Значит, будем «жарить». Но сургуч — штука капризная. Остыв, он делается хрупким, крошится, а от тепла плавится в две секунды. Греть надо снизу, под нашлепкой, между сургучом и бумагой, не трогая верхний оттиск с гербом. Нижний слой размягчится, печать отойдет целиком, а герб сверху останется как был.

Инструмент у меня имелся. Спиртовка в походной аптечке, без нее иглы не прокалить. Металлический шпатель, плоский, тонкий, как раз подлезть под сургуч. И тупой конец скальпеля на случай, если шпатель не возьмет. А чтобы герб не повело от лишнего жара, прикрыть его сверху тряпкой, смоченной в холодной воде.

План был недурен. Получится или нет, бог весть, сургуч мог весь потечь и тогда хоть выбрасывай. Но попробовать надо. Я поставил спиртовку, рядом положил шпатель и скальпель, налил в стакан воды и опустил туда вторую тряпицу. Достал спички, и…

И тут в дверь постучали.

Негромко, как-то женственно. Пришлось быстро все убирать.

— Войдите.

Дверь откатилась, и на пороге стояла она. Та самая барышня из ресторана.

— Простите ради бога. — Голос был мягкий, чуть виноватый. — Я узнала от проводника, что в этом вагоне едет доктор. Это ведь вы?

— Я. Дмитриев Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Мигрень. — Она прижала пальцы к виску, поморщилась. — Ужасная мигрень, только что началась. В дороге со мной часто так бывает. Я бы не посмела вас беспокоить, но это сделалось невыносимо. У вас, может быть, найдется что-нибудь.

— Заходите, садитесь.

Она вошла, опустилась на край дивана напротив. Сказала, что ее зовут Софья, и тут же снова прижала ладонь ко лбу, очень страдальчески.

Мне это как-то не понравилось. Очень уж чересчур. Прям как на сцене.

Я придвинулся, взял ее за подбородок, повернул лицо к свету лампы. Заглянул в глаза.

И получил подтверждение своим мыслям.

При настоящей мигрени, острой невралгической боли, человек жмурится от света, отворачивается, зрачки у него сужены или, наоборот, расширены, на лбу испарина, пульс частый. Все это подделать нельзя, как ни старайся. А передо мной сидела барышня с чистыми, спокойными глазами. Лампа била ей прямо в лицо, и она не щурилась, не моргала лишнего, смотрела на меня в упор. Зрачки совершенно как у здоровой. Я мельком взял ее за запястье, будто бы проверить, не жар ли. Пульс шел спокойно, неторопливо, без всякой спешки. Кожа сухая, цвет лица свежий, румяный.

Никакой мигрени. Здорова, как не знаю кто.

Однако же. Не зря она мне показалась странной в ресторане. Чутье не обмануло.

И чего же, красавица, тебе от меня надо?

Ладно, поиграем. Я вроде как ничего не понял.

— Случай тяжелый, — сказал я серьезно. — Но вам повезло. У меня есть средство. Новейшее, парижское, еще толком и не в продаже. Один профессор с медицинского факультета дал мне на пробу. С мигренью справляется за минуту, сам не верил, пока не увидел.

— Правда? — Глаза у нее блеснули. — За минуту?

— Увидите сами.

Я залез в вещи, отсыпал в чайную ложку активированного угля. Развел в полстакане воды, размешал. Вышла жуткая черная муть.

— На вид страшновато, — сказал я, подавая ей стакан. — Но действует безотказно. Пейте до дна, маленькими глотками.

Она глянула на черную жижу с сомнением, но выпила. Поморщилась, на сей раз, кажется, искренне. Я отобрал стакан, сел, достал часы.

— Немного посидим молча. Закройте глаза, дышите спокойно. Ждем.

Она прикрыла глаза. Я смотрел на секундную стрелку. Через минуту я спросил:

— Ну как?

Софья открыла глаза, будто прислушалась к себе, и лицо ее озарилось.

— Боже мой. — Голос дрогнул театральным удивлением. — А ведь и правда. Прошло. Совсем прошло, как рукой сняло. Доктор, вы кудесник.

— Парижская наука, — скромно сказал я. — Я тут ни при чем.

Дальше пошло, как я и ждал. Барышня не торопилась уходить. Откинулась на спинку, повела плечом, оглядела меня уже без всякой страдальческой мины, с откровенным интересом. Заговорила о том, как тяжело ей даются дороги, как она нервничает в поезде, как одиноко ехать одной, когда не с кем словом перемолвиться. И до чего ей приятно, что в соседях оказался такой интересный молодой человек, да притом доктор. Спас ее от злобной мигрени.

— Я ведь вас еще в вагоне-ресторане заметила, — сказала она, чуть подавшись вперед. — Подумала тогда, какое умное лицо. Не то что эти. — Она повела глазами куда-то в сторону офицеров. — Шумят, в карты играют. А вы сидели один и о чем-то думали.

— Думал, не взять ли еще кофе.

Она засмеялась.

— Знаете что, доктор. — Софья понизила голос, словно делилась тайной. — У меня в купе есть превосходный коньяк. Французский, настоящий. Брат когда-то подарил. Что нам с вами скучать порознь… лучше скучать вместе! Принести? Выпьем за ваше парижское чудо. Разделим одиночество на двоих.

— С удовольствием, — сказал я.

Так-так-так. Чует мое сердце, все очень серьезно. Кто как зарабатывает себе на жизнь, а эта девица — явно нехорошими способами. Нет, не предложить себя за деньги. Другое.

И ее надо вывести на чистую воду, пока она не облапошила кого-нибудь. Тех же офицеров. Юный князь в такой ситуации мог бы потерять голову не хуже, чем от удара фамильной сабли.

Софья упорхнула и через минуту вернулась. В руках сумочка, и из сумочки она достала бутылку коньяку, две дорожные серебряные рюмки и сверток. В свертке оказался нарезанный лимон, присыпанный сахаром, и плитка шоколаду. Расставила все на столике ловко, по-хозяйски, видно было, что не впервой.

— Лимон к коньяку, — сказала она. — Как государь любит, говорят. И шоколад.

Села рядом, не напротив, а рядом, на мой диван, прикоснувшись бедром. Налила в обе рюмки, протянула мне одну. И вот тут, когда рюмка пошла ко мне в руку, я и поймал запах.

Он был тонкий, почти незаметный. Дубовая бочка, спирт, виноград, все как полагается хорошему коньяку. А под этим, на самом донышке, что-то еще. Сладковатое и химическое разом, с этакой дынной ноткой. Мирный обыватель не уловил бы его и за сто лет, перебило бы букетом. Но я запах хлоралгидрата я знаю.

Он снотворное, и сильное. Любимая игрушка вагонных воров. Капнул в рюмку, клиент уснул, а проснулся уже без бумажника, без часов и без прочих вещей. Валит человека за пять минут.

Значит, вот оно что.

Однако, голубушка! Зря я опасался, что дорога выдастся скучной.

— За парижскую науку, — сказал я, поднимая рюмку.

— За вас, доктор.

Я поднес рюмку к губам и сделал глоток. Большой, жадный, как пьет человек, которому хорошо и весело. Только в горло не пустил ни капли. Подержал во рту.

Хлоралгидрат со спиртом сделали за меня всю работу. Слизистую обожгло так, что и притворяться особо не пришлось. Я натурально побагровел, задержал дыхание, глаза заслезились. Скривился, мотнул головой и закашлялся, надсадно, в голос, будто питье пошло не в то горло. Свободной рукой выхватил из кармана платок (он у меня большой, плотный, батистовый), прижал ко рту, отвернулся и выплюнул в платок весь коньяк.