Ему минуло шестьдесят, и его густая шевелюра серебрилась белизной, но круглое румяное лицо не знало морщин, а пронзительные голубые глаза светились той беззаботной молодостью, что бывает лишь у людей, никогда не обременявших свой ум задачами более сложными, нежели подсчет карт в покере. Лицо его было ирландским в самой своей сути – такое можно встретить в любом уголке родины, которую он покинул много лет назад: круглое, пышущее здоровьем, с коротким носом, широким ртом и выражением вечной готовности к доброй схватке.
Под вспыльчивой наружностью Джеральда О’Хара билось нежнейшее сердце. Он не мог видеть раба, удрученного выговором, пусть даже вполне заслуженным, не мог слышать жалобного мяуканья котенка или детского плача; но он пуще смерти боялся, как бы кто-нибудь не прознал об этой его слабости. Ему и невдомек было, что всякий, кто знал его дольше пяти минут, тотчас открывал доброту его души; и его тщеславие не на шутку бы пострадало, узнай он об этом, ибо ему льстила мысль, будто, когда он зычно выкрикивает приказания, все вокруг трепещут и повинуются. Ему и в голову не приходило, что на плантации по-настоящему слушались лишь одного голоса – мягкого голоса его жены Эллен. То была тайна, которой он так никогда и не постиг, ибо все – от самой Эллен до последнего полевого работника – по молчаливому и добродушному сговору поддерживали в нем убеждение, будто его слово здесь – закон.
Скарлетт менее всех трепетала перед его вспышками и громоподобным рыком. Она была его старшей дочерью, и теперь, когда Джеральд смирился с тем, что сыновей у него больше не будет – после тех троих, что покоились на семейном кладбище, – он понемногу привык обращаться с ней почти как с равным, что льстило ей чрезвычайно. На отца она походила куда больше, чем младшие сестры: Карин – нареченная при крещении Каролиной-Ирэн – была натурой нежной и мечтательной, а Сьюлин, чье полное имя было Сьюзен-Элинор, гордилась своей утонченностью и истинно дамскими манерами.
Кроме того, Скарлетт и отца связывал негласный уговор о взаимном пособничестве. Если Джеральд заставал её за тем, что она перемахивает через изгородь, вместо того чтобы проделать долгий путь до калитки, или засиживается допоздна на крыльце с очередным поклонником, он громогласно распекал её сам, но никогда не доносил об этом ни Эллен, ни Мамушке. И когда Скарлетт обнаруживала, что он снова прыгает через заборы, несмотря на торжественную клятву, данную жене, или узнавала – а из окружных сплетен она узнавала всё – точную сумму его проигрыша в покер, она никогда не заводила об этом речь за ужином с тем нарочито невинным видом, какой непременно приняла бы Сьюлин. Скарлетт и её отец свято уверяли друг друга, что посвящать Эллен в подобные подробности значило бы лишь расстраивать её, а ранить её кроткую душу они не решились бы ни за что на свете.
Скарлетт смотрела на отца в сгущающихся сумерках и, сама не зная почему, находила утешение в одном его присутствии. В нем было нечто стихийное, земное, по-мужицки грубоватое, что находило в ней живой отклик. Совершенно не склонная к раздумьям, она не понимала, что отзывается в ней именно их сходство: в какой-то мере те же качества жили и в ней самой, невзирая на шестнадцать лет упорных усилий Эллен и Мамушки вытравить их без остатка.
– Теперь вы выглядите вполне пристойно, – заметила она, – и вряд ли кто-нибудь заподозрит неладное, если только вы сами не приметесь хвастаться своими подвигами. Но всё же мне кажется, что после того, как в прошлом году вы раздробили колено, перепрыгивая именно через эту изгородь…
– Ну уж нет, проклятье, не хватало еще, чтобы родная дочь указывала мне, через что прыгать, а через что нет! – вскричал он, снова шутливо ущипнув её за щеку. – Моя шея – что хочу, то и ворочу. И к тому же, милочка, что это ты делаешь здесь без шали?
Видя, что он прибегает к хорошо знакомому маневру, дабы уклониться от неприятного разговора, она взяла его под руку и проговорила:
– Я дожидалась вас. Не думала, что вы так задержитесь. Мне просто было любопытно, купили ли вы Дилси.
– Купил, да так, что цена меня вконец разорила. Забрал и её саму, и девчонку её, Присси. Джон Уилкс готов был чуть ли не задаром их отдать, но я не позволю, чтобы болтали, будто Джеральд О’Хара наживается на дружбе. Я заставил его взять три тысячи за обеих.
– Пресвятая дева, папа, три тысячи! И Присси вам вовсе ни к чему было покупать!
– До чего мы докатились, если собственные дочери берутся судить меня? – риторически вопросил Джеральд. – Присси – девчонка расторопная, а потому…
– Я её знаю. Взбалмошная, пустая девчонка, – спокойно перебила Скарлетт, ничуть не впечатленная его громом. – И купили вы её только из-за просьб Дилси.
Джеральд, как всегда, когда его уличали в добром поступке, тотчас сник и замялся, а Скарлетт весело рассмеялась над его прямодушием.
– Ну и что с того? – буркнул он. – Какой прок был бы в покупке Дилси, если бы она только и делала, что сохла по своему дитяти? Нет, уж впредь никогда не позволю ни одному негру на этой плантации заводить семью на стороне. Слишком накладно выходит. Ну же, идем, малышка, пора к ужину.
Тени окончательно сгустились, последние зеленоватые блики угасли на горизонте, и на смену весенней мягкости пришла легкая прохлада. Но Скарлетт медлила, лихорадочно соображая, как бы перевести разговор на Эшли и при этом не выдать Джеральду своей тайны. Сделать это было непросто, ибо Скарлетт не отличалась тонкостью натуры; а Джеральд был на неё так похож, что неизменно видел насквозь все её нехитрые уловки – так же, как и она видела его. И он редко бывал при этом деликатен.
– Ну и как там поживают в «Двенадцати дубах»?
– Да как обычно. Кейд Калверт тоже там был, и когда мы покончили с Дилси, мы все уселись на галерее и пропустили по нескольку тодди. Кейд только что вернулся из Атланты, а там всё вверх дном – только и разговоров, что о войне да…
Скарлетт вздохнула. Если Джеральд заводил свою волынку о войне и сецессии, остановить его было невозможно часами. Она поспешно сменила направление:
– А про завтрашний пикник они что-нибудь упоминали?
– Если вспомнить, упоминали. Мисс… как же её… эта милая крошка, что гостила здесь в прошлом году, кузина Эшли… ах да, мисс Мелани Гамильтон, вот как её зовут, – она и её брат Чарльз уже прибыли из Атланты, и…
– Ах, значит, она всё-таки приехала?
– Приехала; тихая такая, миловидная, слова лишнего не проронит – как и подобает истинной леди. Идем же, дочка, не отставай. Твоя мать, поди, уже обыскалась нас.
Сердце Скарлетт болезненно сжалось. До последней минуты она лелеяла надежду, что некая сила удержит Мелани Гамильтон в Атланте, где ей и место, а то, что даже отец одобрил её кроткий нрав, столь не схожий с её собственным характером, вынудило Скарлетт заговорить без обиняков.
– А Эшли тоже был там?
– Был. – Джеральд выпустил руку дочери и резко развернулся, вглядываясь в её лицо. – И если именно ради этого ты и вышла меня встречать, так отчего же не спросила прямо, без всех этих хитростей?
Скарлетт не нашлась с ответом; она почувствовала, как лицо её от досады заливает жаркий румянец.
– Ну, я жду.
Она хранила молчание, отчаянно желая встряхнуть отца за плечи и велеть ему замолчать.
– Был он там и весьма любезно справлялся о тебе, как и сестры его; просили передать, что надеются непременно увидеть тебя завтра на пикнике. Уж в этом-то сомневаться не приходится, – проницательно добавил он. – А теперь, дочка, скажи мне: что у тебя с Эшли?
– Ничего, – отрезала она, снова увлекая его за собой. – Пойдемте же, папа.
– Значит, теперь ты уже и сама спешишь в дом, – подметил он. – А я вот не сдвинусь с места, пока не разберусь, что у тебя на уме. Теперь, если подумать, ты в последнее время и впрямь сама на себя не похожа. Он что, водил тебя за нос? Просил твоей руки?
– Нет, – коротко бросила она.
– И не попросит, – отрубил Джеральд.
В ней вспыхнула ярость, но он властным жестом велел ей молчать.
