– Вы получите доллар за фунт тогда же, когда слоны начнут ночевать на деревьях! – фыркнула Скарлетт.

– Я полагаю, что получу. Хлопок уже теперь стоит семьдесят два цента за фунт. Когда война закончится, я стану очень богатым человеком, Скарлетт, потому что был дальновиден – прошу прощения, корыстен. Я уже говорил вам однажды: для огромных состояний существует два идеальных времени – время созидания страны и время её разрушения. На созидании деньги делаются медленно, на крушении – стремительно. Запомните мои слова. Быть может, когда-нибудь они вам пригодятся.

– Я всегда чрезвычайно высоко ценю хорошие советы, – ответила Скарлетт с максимально возможной язвительностью. – Но ваши наставления мне ни к чему. Неужели вы полагаете, что мой отец беден? У него достаточно денег, чтобы мне хватило на всю жизнь, да ещё и состояние Чарльза осталось у меня.

– Полагаю, французская аристократия думала примерно то же самое – до той самой минуты, когда ей пришлось взойти на телеги, везущие их к гильотине.

Ретт не раз указывал Скарлетт на странность её поведения: она носила вдовий чёрный траур и при этом активно участвовала во всей светской жизни города. Он обожал яркие краски, и её траурные наряды, как и тяжелая креповая вуаль, свисавшая со шляпки до самых пят, одновременно и смешили, и раздражали его. Но она упрямо держалась за свои унылые чёрные платья и за вуаль, прекрасно понимая, что если снимет их и вернётся к цветным тканям раньше положенного срока, весь город зашумит еще сильнее прежнего. И потом – как бы она сумела объяснить это матери?

Ретт откровенно заявлял, что креповая вуаль делает её похожей на ворону, а чёрные платья прибавляют ей лет десять. Это неджентльменское замечание мгновенно гнало её к зеркалу: проверить, неужели она и впрямь выглядит двадцативосьмилетней, а не восемнадцатилетней.

– Я полагал, у вас больше гордости, чем стремление походить на миссис Мерривезер, – поддразнивал он её. – И уж, конечно, вкуса у вас должно быть больше, чем требуется для того, чтобы носить эту вуаль и на каждом шагу рекламировать скорбь, которой, я уверен, вы никогда не испытывали. Давайте держать пари. Я сниму с вашей головы эту нелепую шляпку и заменю её парижским чудом не позже, чем через два месяца.

– Ни за что, и не будем больше возвращаться к этой теме, – отвечала Скарлетт, злясь всякий раз, когда он упоминал Чарльза.

Ретт, собиравшийся в очередной рейс – теперь в Уилмингтон, а оттуда за границу, – только ухмыльнулся в ответ и ушел.

И вот, несколько недель спустя, в одно погожее летнее утро он возвратился с нарядной картонной коробкой в руках. Убедившись, что в доме никого нет, кроме Скарлетт, он открыл её. Среди слоёв тончайшей бумаги лежала шляпка, столь очаровательная, что у Скарлетт невольно вырвался возглас восхищения:

– Ах, какая прелесть!

Она с жадностью потянулась к подарку. За годы войны, когда она почти не видела новых нарядов и тем более не прикасалась к ним, это творение показалось ей самым дивным из всего, что она когда-либо видела. Шляпка была сшита из тёмно-зелёной тафты, с подкладкой из муарового шёлка бледно-нефритового оттенка. Ленты, которые завязывались под подбородком, были шириною в ладонь и тоже нежно-зелёные. А вокруг полей кокетливо завивалось самое задорное зелёное страусовое перо.

– Наденьте её, – предложил Ретт, улыбаясь.

Она почти подлетела к зеркалу, водрузила шляпку на голову, откинула волосы, чтобы были видны серьги, и завязала ленты пышным бантом.

– Ну, как я выгляжу? – воскликнула она, крутясь перед ним и задорно встряхивая головой так, что перо заплясало.

Но даже не глядя ему в лицо, она уже знала, что выглядит великолепно: зелёная подкладка делала её глаза густо-изумрудными, а весь облик – дерзким и обворожительным.

– Ах, Ретт, чья это шляпка? Я куплю её у вас. Отдам всё до последнего доллара!

– Это ваша шляпка, – ответил он. – Кто ещё мог бы носить такой оттенок зелёного? Неужели вы думаете, что я плохо запомнил цвет ваших глаз?

– Вы правда велели отделать её специально для меня?

– Да. И, если это вам о чем-то говорит, на коробке значится адрес: : «Рю де ла Пэ».

Ничего особенного ей это не говорило. Она лишь счастливо улыбалась собственному отражению. Сейчас во всём мире имело значение только одно: она была обворожительна в первой по-настоящему красивой шляпке за последние два года. Сколько всего можно будет добиться, имея такой наряд!

И вдруг улыбка её медленно померкла.

– Что, неужели вам не нравится?

– Ах, это просто мечта, но… Ох, как я ненавижу мысль, что придется покрыть этот дивный зеленый цвет траурным крепом и выкрасить перо в черный!

Он мгновенно оказался рядом и ловкими пальцами развязал широкий бант у нее под подбородком. Через секунду шляпка снова покоилась в коробке.

– Что вы делаете? Вы же сами сказали, что она моя!

– Моя дорогая, но уж никак не для того, чтобы вы превращали ее в погребальное украшение. Я найду другую очаровательную даму с зелеными глазами, которая сумеет оценить мой вкус по достоинству.

– Ах, нет, не найдете! Я умру, если она мне не достанется! Ну, пожалуйста, Ретт, не будьте столь жестоки! Отдайте ее мне.

– И смотреть, как вы превращаете ее в такое же пугало, как и остальные ваши шляпки? Нет, исключено.

Она мертвой хваткой вцепилась в коробку. Чтобы эта прелесть, делающая ее такой юной и обворожительной, досталась кому-то другому? Ни за что! На мгновение она представила себе ужас Питти и Мелани. Подумала об Эллен и о том, что бы та сказала, и невольно вздрогнула. Но тщеславие в этот раз оказалось сильнее совести.

– Я не стану ее переделывать. Обещаю вам. Ну же, отдайте.

Он протянул ей коробку с едва уловимой насмешливой улыбкой и принялся наблюдать, как она вновь водружает шляпку на голову и любуется своим отражением.

– Сколько она стоит? – вдруг осведомилась она, и лицо ее вмиг омрачилось. – У меня есть лишь пятьдесят долларов, но в следующем месяце…

– Обошлась бы она вам примерно в две тысячи долларов ассигнациями, – ответил он, явно забавляясь ее растерянностью.

– Ох, Пресвятая Дева… Ну, тогда я отдам вам сейчас пятьдесят, а когда получу остальные…

– Мне не нужны за нее деньги, – отрезал он. – Это подарок.

Скарлетт так и застыла с открытым ртом. Правило касательно подарков от мужчин было почти священным и соблюдалось в обществе с неукоснительной точностью.

«Конфеты и цветы, милая, – не раз наставляла ее Эллен, – и, быть может, скромная книжица стихов, альбом или маленький флакон одеколона – вот единственное, что леди вправе принять от джентльмена. Никогда, никогда не принимай дорогостоящих даров, даже от нареченного жениха. И уж тем более – украшений или предметов гардероба, будь то перчатки или простой платок. Если ты позволишь себе подобное, мужчины сочтут, что ты не леди, и непременно попытаются позволить себе лишнее».

«О Господи, – размышляла Скарлетт, переводя взгляд то на собственное отражение, то на непроницаемое лицо Ретта. – Я просто не в силах сказать ему, что не приму ее. Она слишком прекрасна. Я… я почти готова позволить ему и вольность, если только совсем крошечную».

И тут же она устыдилась собственной мысли и густо покраснела.

– Я… я всё-таки дам вам эти пятьдесят долларов…

– Если вы это сделаете, я немедленно выброшу их в канаву. Или, что еще лучше, оплачу на них мессы за спасение вашей души. Уверен, вашей душе это пошло бы на пользу.

Она невольно рассмеялась, и смеющееся отражение под зелеными полями мигом развеяло последние сомнения.

– Что вы вообще намерены от меня добиться?

– Я соблазняю вас прекрасными дарами, пока все ваши девичьи идеалы не обратятся в прах и вы не окажетесь всецело в моей власти, – ответил он. И, передразнивая нравоучительный тон, добавил: – «Принимай от джентльменов только конфеты и цветы, душенька».

Она не удержалась и расхохоталась.

– Вы хитрый, черносердечный мошенник, Ретт Батлер, и прекрасно знаете, что от такой шляпки отказаться невозможно.