Скарлетт про себя вполне соглашалась с тётей Питти. Ей тоже чудилось, что он не уважает ни одну женщину – разве что, может быть, Мелани. Всякий раз, когда его взгляд скользил сверху вниз по её фигуре, она чувствовала себя так, словно стоит перед ним без одежды. Дело было не в словах – будь они произнесены, она испепелила бы его одним ответом. Всё крылось в самих его глазах: смелых, глядящих с загорелого лица с неприятным вызовом, как будто все женщины на свете были его собственностью и он лишь решал, когда именно наступит их очередь. Только когда он смотрел на Мелани, это выражение исчезало. Не было ни этой холодной, оценивающей скользкости взгляда, ни насмешки. И голос его, когда он обращался к Мелани, звучал совершенно иначе – уважительно, мягко, с искренней готовностью услужить.
– Не понимаю, отчего вы с ней гораздо любезнее, чем со мной, – однажды, обиженно надув губы, промолвила Скарлетт, когда Питтипэт и Мелани уже ушли отдохнуть, а она осталась с ним наедине.
Целый час она наблюдала, как он держит моток шерсти, пока Мелани сматывает его в клубок, как неподвижно и непроницаемо слушает её долгие, полные гордости речи об Эшли и о его недавнем повышении. Скарлетт прекрасно знала, что Ретт вовсе не питает высокого мнения об Эшли и ничуть не интересуется тем, что тот стал майором. И всё же он отвечал как полагается, тихо ронял подобающие слова о храбрости Эшли.
«А стоит мне только произнести имя Эшли, – с раздражением думала она, – он сразу вскидывает бровь и улыбается этой своей гадкой, всё понимающей улыбкой!»
– Я много привлекательнее её, – продолжала она, – и решительно не могу взять в толк, почему вы лучше к ней относитесь.
– Осмелюсь ли я надеяться, что вы ревнуете?
– Ах, не смейте воображать лишнего!
– Ещё одна надежда разбита в прах. Если я и впрямь «лучше» отношусь к миссис Уилкс, то лишь потому, что она этого заслуживает. Она – одна из тех немногих добрых, искренних и бескорыстных душ, которых мне довелось встретить. Но, быть может, вы этого просто не заметили. И к тому же, несмотря на молодость, она – одна из немногих благородных леди, с которыми я имел честь познакомиться.
– Вы хотите сказать, что и меня не считаете благородной леди?
– Кажется, при нашей первой встрече мы уже пришли к обоюдному согласию, что вы и вовсе не леди.
– Ах, если вы опять достаточно злы и грубы, чтобы напоминать об этом! Как вы можете вечно попрекать меня этой детской вспышкой? Это было так давно, я с тех пор повзрослела, и давно бы уже обо всём забыла, если бы вы сами не напоминали об этом без конца.
– Я вовсе не думаю, что это была лишь детская вспышка, и уж тем более не верю, будто вы переменились. Вы и сейчас так же способны, как тогда, швырять вазами, если что-то идёт не по-вашему. Просто теперь вам обычно удаётся добиться своего иными путями, и потому крушить фарфор больше нет нужды.
– Ах, вы… Если бы я была мужчиной, я бы вызвала вас и…
– И неминуемо пали бы от моей руки. Я без промаха всаживаю пулю в монету с пятидесяти ярдов. Поэтому советую вам не изменять своему привычному оружию – ямочкам на щеках, фарфоровым вазам и прочим дамским хитростям.
– Вы просто-напросто бесчестный человек.
– Вы полагаете, что я воспламенюсь от праведного гнева? Вынужден вас огорчить. Меня невозможно уязвить правдой. Безусловно, я негодяй. И что с того? Мы живем в свободной стране, где каждый волен быть подлецом, если находит в этом удовольствие. Лишь притворщики вашего толка, моя дорогая, – те, чья душа ничуть не светлее моей, но кто тщательно это скрывает, – впадают в неистовство, когда их называют своими именами.
Перед его безмятежной улыбкой и тягучим, ленивым голосом она чувствовала себя совершенно бессильной, потому что прежде никогда не встречала человека столь неуязвимого. Её привычное оружие – презрение, ледяная холодность и резкость – тупилось, едва коснувшись его, так как ни одно её слово не могло заставить его устыдиться. До сих пор её жизненный опыт подсказывал, что лжец яростнее прочих отстаивает свою правдивость, трус – отвагу, грубиян – свое благородство, а подлец – честь. Но только не Ретт Батлер. Он с ледяным спокойствием признавал за собой любые пороки, смеялся и словно подзадоривал её продолжать обвинения.
В течение этих месяцев он то возникал в Атланте, то исчезал – являлся без предупреждения и отбывал, не удосужившись попрощаться. Скарлетт так и не сумела разузнать, какие именно дела приводили его сюда: другие контрабандисты редко считали нужным забираться так далеко от морского побережья. Обычно они сбывали грузы в Уилмингтоне или Чарлстоне, где их ожидали толпы коммерсантов и спекулянтов со всего Юга, жаждавших выкупить контрабанду на аукционах. Ей, разумеется, льстила мысль, что он преодолевает этот путь ради встречи с ней, но даже её безграничное тщеславие не позволяло в это верить. Если бы он хоть раз открыл ей своё сердце, приревновал к кавалерам, вечно толпившимся у её крыльца, попытался взять за руку или выпросить на память платок либо портрет, она бы с торжеством сочла, что он угодил в её сети. Но Ретт Батлер оставался возмутительно далек от образа влюбленного. И, что было всего хуже, создавалось впечатление, что он видит насквозь все те уловки, которыми она привыкла ставить мужчин на колени.
Всякий раз, когда он появлялся в городе, среди дамской половины населения поднималось заметное волнение. Его фигуру окружал не только романтический ореол дерзкого героя-контрабандиста – в его присутствии ощущалось и то будоражащее чувство запретного плода, которое всегда сопутствует дурной славе. Его репутация была ужасающей, и с каждым разом, когда матроны Атланты собирались для обмена новостями, она обрастала всё более мрачными подробностями, что лишь делало его привлекательнее в глазах юных барышень. Будучи по большей части существами крайне невинными, они слышали лишь смутные толки о том, что он «совершенно распущен в обращении с женщинами», хотя и не могли вообразить, что именно скрывается за этими словами. До них доходили и другие слухи: будто бы подле него ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности. При столь скандальной известности было поразительно, что с момента своего появления в Атланте он ни разу не позволил себе даже поцеловать руку ни одной незамужней особе. Это лишь добавляло его персоне загадочности и остроты.
За исключением героев фронта, о нем судачили в городе больше, чем о ком бы то ни было другом. В подробностях пересказывали историю о том, как его с позором изгнали из Вест-Пойнта за пьянство и некие «непристойные связи с женщинами». Громкий скандал с чарлстонской девицей, которую он скомпрометировал, и с её братом, павшим от его руки, давно перестал быть тайной. Из писем чарлстонских друзей стали известны и другие факты: его отец, почтенный джентльмен с несгибаемой волей и прямой, точно шомпол, спиной, указал сыну на дверь, лишив его наследства, едва тому исполнилось двадцать лет, и собственноручно вычеркнул его имя из семейной книги. Рассказывали, что после этого он отправился в Калифорнию в годы «золотой лихорадки», а оттуда – в Южную Америку и на Кубу, и вести о его поведении там были не менее предосудительными. Истории о женщинах, дуэли, поставки оружия повстанцам в Центральной Америке и, что считалось самым постыдным, профессиональная карточная игра – всё это составляло его биографию в том виде, в каком её смаковала Атланта.
Едва ли нашлась бы в Джорджии семья, которая не признала бы с прискорбием, что кто-то из их родственников имеет слабость к картам и уже лишился из-за этого состояния, дома, земель или негров. Но в случае с Батлером всё обстояло иначе. Человек мог разориться до нитки и всё же сохранить звание джентльмена; профессиональный же игрок неизбежно становился изгоем.
Если бы не война, сокрушившая все привычные устои, и не его неоценимые заслуги перед Конфедерацией, Ретта Батлера никогда не приняли бы в приличном обществе Атланты. Но теперь даже самые строгие поборники морали склонялись к мысли, что патриотический долг требует от них определенной широты взглядов. Более сентиментальные натуры охотно верили, будто паршивая овца семейства Батлеров искренне раскаялась в грехах юности и ныне стремится их искупить. Посему дамы полагали почти обязательным проявлять к нему снисходительность – особенно учитывая его отвагу. Все понимали, что судьба Юга теперь зависит от ловкости блокадных капитанов, обманывающих флот северян, ничуть не меньше, чем от доблести солдат на полях сражений.
