– Может, Бойд её уже умаслил. Сам знаешь, какой у него вкрадчивый язык. Он всегда умеет её уговорить.

– Да, пожалуй, но на это нужно время. Ему придется ходить вокруг да около, пока мать так не запутается, что сама велит ему поберечь голос для будущей адвокатской практики. Но он еще и начать-то толком не успел. Бьюсь об заклад: мать сейчас так взбудоражена из-за этого нового жеребца, что до самого ужина и не вспомнит, что мы снова дома, пока не сядет за стол и не наткнется взглядом на Бойда. А уж к концу трапезы она разойдется вовсю и начнет извергать пламя. И раньше десяти Бойд не доберется до того места, где станет объяснять, что нам было бы бесчестно оставаться в университете после того, как ректор позволил себе так с нами разговаривать. И только к полуночи он доведет её до такого состояния, что она сама начнет спрашивать, почему Бойд не пристрелил этого ректора на месте. Нет, раньше полуночи нам домой путь заказан.

Близнецы уныло переглянулись. Дикие кони, перестрелки или гнев соседей не пугали их ни в малейшей степени, но они питали вполне оправданный страх перед прямотой своей рыжеволосой матери и хлыстом, который она без тени сомнения опускала им на плечи.

– Ну, в таком случае, – решил Брент, – едем к Уилксам. Эшли и девушки наверняка будут рады видеть нас за ужином.

Стюарт заметно смутился.

– Нет, туда не стоит. У них и без нас кутерьма – готовятся к завтрашнему пикнику, да и вообще…

– Ах да, я и позабыл, – поспешно перебил Брент. – Нет, туда не поедем.

Некоторое время они двигались в молчании, и на загорелых щеках Стюарта играл румянец неловкости. До прошлого лета Стюарт ухаживал за Индией Уилкс при полном одобрении обеих семей и всей округи. Соседи полагали, что спокойная, сдержанная Индия сумеет оказать на него благотворное, усмиряющее влияние. Во всяком случае, на это горячо надеялись. И Стюарт, вероятнее всего, довел бы дело до свадьбы, но Брент был против. Индия ему нравилась, однако казалась слишком уж бесцветной и постной; он просто не мог заставить себя влюбиться в неё, чтобы составить брату компанию. Это был первый случай, когда интересы близнецов разошлись, и Брента задевало, что брат уделяет столько внимания девице столь заурядной.

Но прошлым летом, на политическом митинге в дубовой роще Джонсборо, оба внезапно увидели Скарлетт О’Хара точно впервые. Они знали её много лет, с самого детства она была их любимым товарищем по играм, ведь она умела скакать верхом и лазать по деревьям ничуть не хуже их самих. Но теперь, к их изумлению, она превратилась в юную леди – и притом самую пленительную на свете.

Они впервые разглядели, как лучатся её зеленые глаза, как глубоки ямочки на щеках, когда она смеется, какие у неё крохотные руки и ножки и какая неправдоподобно тонкая талия. Их остроты вызывали у неё взрывы веселого смеха, а мысль о том, что она находит их весьма примечательной парой, так воодушевляла братьев, что они превзошли самих себя. То был незабываемый день в жизни близнецов. Позже, обсуждая его, они всё дивились, как это прежде не замечали чар Скарлетт. До верного ответа они так и не додумались. А заключался он в том, что именно в тот день Скарлетт твердо решила заставить их обратить на себя внимание. По самой своей натуре она не могла вытерпеть, чтобы какой-либо мужчина был увлечен другой женщиной, а вид Индии Уилкс подле Стюарта оказался для её хищной натуры слишком тяжелым испытанием. Не удовлетворившись одним Стюартом, она расставила сети и на Брента – и сделала это с такой основательностью, что совершенно покорила обоих.

Теперь оба были без памяти влюблены в неё, а Индия Уилкс и Летти Манро из Лавджоя, за которой Брент ухаживал вяло и без особого рвения, отошли далеко на задний план. Что станет делать проигравший, если Скарлетт предпочтет одного из них, близнецы не задумывались. Об этом они погадают, когда придет время. Пока же они были вполне довольны тем, что вновь единодушны в своих чувствах, ибо тени ревности между ними не существовало. Эта ситуация забавляла соседей и приводила в ярость их мать, которая Скарлетт недолюбливала.

– Так вам и надо будет, если эта хитрая кошка примет предложение одного из вас, – говаривала она. – А может, и обоих разом примет, и тогда вам придется подаваться в Юту к мормонам, если только они вас возьмут, в чем я сильно сомневаюсь… Больше всего я опасаюсь, что в один прекрасный день вы оба напьетесь, приревнуете друг друга к этой двуличной зеленоглазой кокетке и перестреляетесь. Впрочем, это, пожалуй, была бы не самая дурная новость.

С того самого дня Стюарт чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии Индии. Не то чтобы Индия когда-либо позволяла себе упрек или хотя бы взглядом, жестом дала понять, что замечает его переменчивую привязанность. Она была слишком истинной леди для подобного. Но Стюарт ощущал вину и неловкость, находясь рядом с ней. Он сознавал, что заставил Индию полюбить себя, и понимал, что она по-прежнему верна своему чувству; в глубине души он чувствовал, что поступил не по-джентльменски. Она всё еще была ему глубоко симпатична, он уважал её за безупречное воспитание, за начитанность и все её несомненные достоинства. Но, видит Бог, в сравнении с ослепительным и переменчивым очарованием Скарлетт она казалась слишком бледной, слишком пресной и предсказуемой. С Индией ты всегда знаешь, чего ждать, а со Скарлетт – никогда. От такого недолго и с ума сойти, но в этом-то и крылась вся её прелесть.

– Ну, тогда давай заглянем к Кейду Калверту и поужинаем у них, – предложил Брент. – Скарлетт говорила, что Кэтлин уже вернулась из Чарлстона. Быть может, она привезла какие-нибудь новости о Форт-Самтере, которых мы еще не слышали.

– От Кэтлин-то толку немного, – фыркнул Стюарт. – Бьюсь об заклад два к одному: она и знать не знала, что этот форт вообще существует, не говоря уже о том, что он был битком набит янки, пока мы их оттуда не выкурили. Всё, что у неё в голове, – это балы, на которых она перебывала, да поклонники, которых она там насобирала.

– Ну, всё равно забавно послушать её щебет. Да и будет где переждать, пока мать не ляжет спать.

– Проклятье! Мне Кэтлин нравится, она славная девчонка, и я бы с удовольствием послушал про Каро Ретт и всю их чарлстонскую компанию; но будь я проклят, если вынесу еще хоть один ужин в обществе её мачехи-северянки.

– Не будь к ней так суров, Стюарт. Она ведь хочет как лучше.

– Да я и не суров. Мне её жаль, а я терпеть не могу людей, которых приходится жалеть. К тому же она так суетится, так лезет из кожи вон, стараясь сделать всё по правилам и чтобы ты чувствовал себя как дома, что непременно скажет или сделает какую-нибудь глупость. У меня от неё мороз по коже! Она искренне считает южан дикими варварами. Она даже матери нашей это заявила. Она нас боится. Когда мы у них бываем, у неё всегда такой вид, будто она вот-вот испустит дух от страха. Она напоминает мне тощую курицу, примостившуюся на краешке стула: глаза блестят, пустые и перепуганные, и вся она готова захлопать крыльями и закудахтать от любого резкого движения.

– Ну, её можно понять. Ты ведь, как-никак, прострелил Кейду ногу.

– Я был пьян, иначе бы этого не случилось, – отрезал Стюарт. – И Кейд ни капли на меня не в обиде. И Кэтлин, и Рейфорд, и сам мистер Калверт тоже. Только эта мачеха-янки подняла визг, крича, что я неотесанный дикарь и что порядочным людям небезопасно находиться рядом с нецивилизованными южанами.

– Но и тут её можно понять. Она северянка и не слишком хорошо воспитана; к тому же ты всё-таки подстрелил человека, а он ей, при всех оговорках, пасынок.

– Черт возьми, это вовсе не повод меня оскорблять! Ты ведь тоже родной сын нашей матери, но разве она подняла шум, когда Тони Фонтейн прострелил тебе ногу? Ничего подобного: она просто послала за старым доктором Фонтейном, чтобы тот перевязал рану, и поинтересовалась у Тони, что это стряслось с его прицелом. Сказала еще, что, видно, выпивка портит ему меткость. Помнишь, как Тони тогда разозлился?