Во взгляде Эшли читалось смятение, неверие и еще что-то странное… Так смотрел Джеральд в тот день, когда его любимый конь сломал ногу и его пришлось пристрелить. Откуда взялось это нелепое сравнение? Почему Эшли медлит? Внезапно его лицо превратилось в непроницаемую маску, и он любезно улыбнулся.

– Неужели тебе мало тех сердец, что ты уже разбила сегодня? – произнес он своим привычным ласково-дразнящим тоном. – Ты хочешь добавить к ним и мое? Но оно и так всегда принадлежало тебе. Ты на нем, можно сказать, когти точила.

Всё шло не так. Совсем не так. Сквозь хаос мыслей проступила одна, самая горькая: Эшли пытается превратить её признание в невинную шутку. Но он ведь знает правду.

– Эшли… Эшли… не смейся надо мной! У меня есть твое сердце? О, любимый, я лю…

Его ладонь мгновенно легла ей на губы. Притворная маска исчезла.

– Не говори этого, Скарлетт! Не смей. Ты ведь не это имеешь в виду. Ты возненавидишь себя за эти слова, а меня – за то, что я их слышал.

Она резко отпрянула.

– Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Я люблю тебя и знаю, что это взаимно, потому что… – она осеклась, пораженная тем страданием, что проступило на его лице. – Эшли, ты ведь любишь меня… ведь так?

– Да, – глухо отозвался он. – Люблю.

Если бы он признался ей в презрении, это испугало бы её меньше. Она беспомощно ухватилась за его рукав.

– Скарлетт, – проговорил он, – не лучше ли нам уйти отсюда и забыть, что эти слова когда-либо звучали?

– Нет, – прошептала она. – Не можем. Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не намерен… не хочешь на мне жениться?

Он ответил прямо:

– Я женюсь на Мелани.

Всё дальнейшее Скарлетт помнила смутно: вот она уже сидит в бархатном кресле, а Эшли у её ног крепко сжимает её ладони. Он говорил что-то, лишенное всякого смысла. Её голова была пуста, слова падали, точно капли дождя на холодное стекло, не проникая внутрь. Он утешал её так нежно и жалостливо, будто ребенка, расшибившего коленку.

Но имя Мелани всё же заставило её очнуться. В прозрачных серых глазах Эшли она увидела ту самую отстраненность и… ненависть к самому себе.

– Отец объявит о помолвке сегодня вечером. Скоро свадьба. Мне следовало сказать тебе раньше, но я был уверен, что ты знаешь. Я и помыслить не мог, что ты… У тебя столько поклонников. Я полагал, что Стюарт…

Чувства вновь начали пробуждаться в её душе.

– Но ты ведь только что признался, что любишь меня.

Его руки сжали её ладони до боли.

– Милая, неужели ты хочешь, чтобы я произнес вещи, которые ранят тебя еще сильнее?

Она молчала, вынуждая его продолжать.

– Как мне объяснить тебе, дорогая? Ты так молода и так мало задумываешься о будущем… Ты совсем не понимаешь, что такое брак.

– Я знаю лишь одно: я люблю тебя.

– Одной любви мало для счастливого брака, когда люди столь бесконечно разные, как мы с тобой. Тебе бы хотелось владеть человеком целиком, Скарлетт, – его телом, сердцем, душой и каждой мыслью. И если бы ты не получила всего этого, ты была бы глубоко несчастна. А я не смог бы отдать тебе всего себя. Да и никому бы не смог. И сам я не пожелал бы безраздельно владеть твоим умом и твоей душой. Ты бы страдала, а после возненавидела бы меня – горько и страшно! Ты бы возненавидела книги, которые я читаю, музыку, которую я люблю, ведь они хотя бы на краткий миг похищали бы меня у тебя. А я… быть может, я…

– Ты любишь её?

– Она такая же, как я. Она моей крови. Мы понимаем друг друга без слов. Скарлетт! Неужели я не могу заставить тебя понять, что в браке невозможен мир, если люди не похожи друг на друга?

Кто-то уже твердил ей это: «Подобное должно сочетаться с подобным, иначе счастья не видать». Кто же это был? Казалось, это случилось целую вечность назад – и всё равно слова эти не становились яснее.

– Но ты ведь признался, что я тебе не безразлична.

– Мне не следовало этого говорить.

Где-то в глубине её сознания медленно разгоралась и крепла ярость, постепенно затмевая собой всё остальное.

– Что ж, сказав такое, ты поступил как подлец…

Лицо его сделалось мертвенно-бледным.

– Да, я поступил как подлец, раз намерен жениться на Мелани. Я был несправедлив к тебе – и еще более к ней. Мне не стоило открываться тебе: я знал, что ты не поймешь. Но как мог я не чувствовать того, что чувствую? К тебе, в ком кипит такая жажда жизни – та страсть, которой я лишен? К тебе, умеющей любить и ненавидеть с такой силой, какая мне недоступна? Ты сама – точно пламя, точно ветер, точно некая дикая, первозданная стихия, а я…

Скарлетт подумала о Мелани и вдруг отчетливо увидела перед собой её безмятежные карие глаза с их отрешенным взглядом, её тонкие руки в черных кружевных митенках, её кроткое молчание. И тут ярость вырвалась на волю. То был тот самый гнев, что когда-то толкнул Джеральда на убийство и стоил жизни иным её ирландским предкам. В ней не осталось и следа от благовоспитанных Робийяров, умеющих безмолвно сносить любые удары судьбы.

– Отчего же ты не скажешь правду, трус! Ты просто боишься на мне жениться! Тебе милее жизнь с этой бесцветной дурочкой, которая и слова-то не вымолвит, кроме «да» и «нет»! Ты наплодишь с ней кучу сопливых детишек, таких же никчемных, как она! Да как ты…

– Не смей говорить такие вещи о Мелани!

– «Не смей» – к черту тебя! Кто ты такой, чтобы указывать, что мне сметь, а что нет? Трус, подлец, жалкий… ничтожный… – Она не находила слов, чтобы выразить всё свое презрение. – Ты заставил меня поверить, что возьмешь меня в жены…

– Будь же справедлива, – взмолился он. – Разве я хоть раз…

Ей вовсе не хотелось быть справедливой, хотя в глубине души она знала его правоту. Он ни разу не преступил границ простой дружбы; и едва она это осознала, в ней вновь вспыхнул гнев уязвленной гордости и женского тщеславия. Она сама бегала за ним, а он её отверг. Он предпочел ей эту пресную, невзрачную Мелани. О, во сто крат лучше было бы внять наставлениям Эллен и Мамушки и никогда, ни единым жестом не показать своей симпатии – что угодно было бы легче, чем сносить теперь это обжигающее унижение!

Она вскочила, сжимая кулаки, и он тоже поднялся, возвышаясь над ней; на его лице читалась немая мука человека, вынужденного столкнуться с невыносимой реальностью.

– Я буду ненавидеть тебя до самой могилы, подлец, низкий… – Какое же слово ей было нужно? Она не могла отыскать ничего достаточно скверного. – Эшли… молю…

Он протянул к ней руку, и в то же мгновение она наотмашь, со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины хлестнул в тишине комнаты, точно кнут, и ярость мгновенно оставила её – в сердце воцарилась выжженная пустыня.

След её ладони багровел на его белом, изможденном лице. Эшли не проронил ни слова, он лишь взял её безжизненную руку, поднес к губам и поцеловал. А после, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Скарлетт вновь опустилась в кресло – ноги её внезапно ослабли. Он ушел – и память о его искаженном болью лице теперь будет преследовать её вечно. Она слышала, как затихают его шаги в длинном холле, и только сейчас осознала всю чудовищность своего поступка. Она потеряла его безвозвратно. Отныне он будет презирать её, и при каждой встрече перед его взором будет вставать картина того, как она сама бросилась ему на шею, не имея на то ни малейшего повода.

«Я ничуть не лучше Хани Уилкс», – мелькнуло у неё в голове, и она тут же вспомнила, как все – и она первая – издевались над навязчивостью Хани. Перед глазами встали её нелепые ужимки, в ушах зазвучало глупое хихиканье, с которым та вешалась на мужчин, и эта мысль лишь сильнее распалила ярость Скарлетт – ярость на саму себя, на Эшли, на весь белый свет. Ненавидя себя, она с тем неистовством униженной любви, что бывает лишь в шестнадцать лет, возненавидела и всех окружающих. В её чувстве было слишком мало истинной нежности; оно по большей части состояло из тщеславия и слепой уверенности в своей власти над мужчинами. Она проиграла, и страх перед тем, что она стала посмешищем для всех, был сильнее горечи утраты. Неужели её поведение было столь же вызывающим, как у Хани? Неужели над ней теперь будут смеяться? От этой мысли её забила крупная дрожь.