«Черт бы тебя побрал!» – в негодовании подумала Скарлетт, мысленно прибегая к любимому ругательству отца. «Смотрит так, будто… будто знает, как я выгляжу без сорочки». Высоко вскинув голову, она начала подниматься по ступеням.

В спальне, отведенной под гардеробную для накидок и шалей, она застала Кэтлин Калверт. Та прихорашивалась перед зеркалом, покусывая губы, чтобы они казались ярче. В её поясе пламенели свежие розы, вторя румянцу на щеках, а васильковые глаза так и сияли от возбуждения.

– Кэтлин, – прошептала Скарлетт, пытаясь незаметно подтянуть повыше лиф своего платья, – скажи, кто этот несносный человек там, внизу? Кажется, его фамилия Батлер.

– Ох, Скарлетт, неужели ты и впрямь не знаешь? – Кэтлин в волнении подалась вперед, опасливо косясь на соседнюю комнату, где Дилси и негритянка Уилксов обменивались последними сплетнями. – Ума не приложу, как мистер Уилкс допустил его в свой дом, но он гостит в Джонсборо у мистера Кеннеди – кажется, по каким-то делам с хлопком, – и Фрэнк попросту не мог оставить его одного.

– И что же с ним не так?

– Душенька, да ведь его не принимают в обществе!

– Неужели? – Скарлетт замерла. Ей еще ни разу не доводилось находиться под одной крышей с человеком, перед которым закрыты все двери. Это было до крайности интригующе.

– Ах, у него самая дурная репутация, какую только можно представить. Его зовут Ретт Батлер, он из почтенного чарлстонского рода, но семья отреклась от него и даже не желает слышать его имени. Каро Ретт рассказывала мне о нем прошлым летом. Он ей не родня, но она знает о нем всё – как, впрочем, и весь Чарлстон. Его с позором выставили из Вест-Пойнта. Представляешь? И за такой проступок, о котором приличным девушкам и знать-то не положено. А еще была та жуткая история с девицей, на которой он отказался жениться.

– Ну же, рассказывай скорее!

– Милая, неужто до тебя и слуха не дошло? Каро поведала мне эту тайну, и её матушка скончалась бы на месте, узнай она, что дочь в курсе таких дел. Так вот, этот мистер Батлер пригласил одну чарлстонскую барышню на прогулку в экипаже. Я так и не выведала её имени, но имею свои догадки. Верно, она и сама была не слишком строгих правил, раз согласилась ехать с ним вечером без компаньонки. И представь себе – они отсутствовали почти всю ночь! Домой воротились лишь под утро, и притом пешком, уверяя всех, будто лошадь понесла, экипаж разбился в щепки, а сами они заплутали в лесу. И угадай, что последовало за тем?

– Не томи, Кэтлин, говори же! – Скарлетт подалась вперед, втайне надеясь на самое скандальное продолжение.

– На следующее утро он наотрез отказался на ней жениться!

– Ах… – разочарованно выдохнула Скарлетт.

– Он заявил во всеуслышание, что пальцем её не коснулся и не видит ни единой причины связывать себя узами брака. Разумеется, брат несчастной тотчас вызвал его на дуэль, но мистер Батлер ответил, что скорее даст себя пристрелить, чем возьмет в жены подобную дурочку. Дрались на пистолетах, и Батлеру пришлось навсегда покинуть Чарлстон, потому что он убил брата этой девицы. С тех пор его нигде не принимают, – торжествующе закончила Кэтлин как раз в тот миг, когда в комнату вернулась Дилси, готовая заняться туалетом хозяйки.

– И что же… у неё родился ребенок? – едва слышно шепнула Скарлетт на ухо подруге.

Кэтлин яростно замотала головой.

– Но всё равно репутация её была погублена безвозвратно, – зашипела она в ответ.

«Ах, если бы только мне удалось заставить Эшли скомпрометировать меня, – внезапно пронеслась шальная мысль в голове Скарлетт. – Он слишком истинный джентльмен, чтобы после этого не предложить мне руку и сердце». И всё же в глубине души она невольно ощутила некое подобие уважения к Ретту Батлеру – за ту дерзость, с которой он отказался жениться на дурочке.

Скарлетт сидела на высоком палисандровом пуфе в густой тени исполинского дуба за домом. Вокруг неё пышным облаком пенились воланы и оборки, из-под которых лукаво выглядывали кончики зеленых сафьяновых туфелек – ровно столько, сколько приличная дама могла себе позволить выставить напоказ, не рискуя уронить достоинство. В руках она держала тарелку, к которой почти не притронулась, а вокруг теснились семеро кавалеров. Пикник был в самом разгаре: прогретый воздух дрожал от смеха и говора, звенело серебро о фарфор, а над поляной плыл тяжелый, пряный аромат жареного мяса и густых соусов. Временами, когда легкий ветерок менял направление, на гостей наплывали сизые клубы дыма от жаровен; тогда дамы взвизгивали в притворном ужасе и принимались яростно обмахиваться веерами из пальмовых листьев.

Большинство молодых барышень расположилось с партнерами на длинных скамьях у столов, но Скарлетт рассудила иначе. Решив, что у девушки всего две стороны и усадить подле себя более двух мужчин всё равно не получится, она предпочла занять отдельное место, дабы собрать вокруг как можно больше поклонников.

В беседке укрылись замужние женщины; их темные наряды казались строгими пятнами на фоне общего ликования и пестроты. Матроны – вне зависимости от возраста – всегда держались особняком, подальше от блеска глаз, кавалеров и веселья: на Юге признанных красавиц среди замужних дам не существовало. От бабушки Фонтейн, которая в силу почтенных лет позволяла себе громкую отрыжку совершенно открыто, до семнадцатилетней Элис Манро, страдавшей от приступов тошноты из-за первой беременности, – все они сбились в тесный кружок. Их объединяли бесконечные толки о родословных и подробностях деторождения, которые и делали подобные собрания столь увлекательными и поучительными для них.

Бросая на них презрительные взгляды, Скарлетт думала, что они напоминают стаю жирных ворон. Замужним женщинам веселье не положено. Ей даже не приходило в голову, что, стань она женой Эшли, её саму немедля спровадят в беседку или в гостиную к этим чинным дамам в скучных темных шелках – такой же степенной и скучной, как они, навсегда отрезанной от мира шалостей и забав. Подобно большинству девиц, её воображение доходило лишь до ступеней алтаря и не далее. Вдобавок сейчас на душе у неё было слишком горько для отвлеченных раздумий.

Она потупила взор и принялась изящно, почти без аппетита откусывать крошечные кусочки бисквита – с такой утонченностью и полным отсутствием голода, что это наверняка заслужило бы похвалу Мамушки. Несмотря на обилие обожателей, она еще никогда не чувствовала себя столь несчастной. Каким-то непостижимым образом её ночные планы пошли прахом там, где дело касалось Эшли. Она привлекла к себе дюжину поклонников, но только не его. Все страхи, терзавшие её вчерашним днем, нахлынули с новой силой: сердце то заходилось в бешеном ритме, то замирало, а щеки то пылали жаром, то мертвенно бледнели.

Эшли не предпринял ни единой попытки войти в её круг; более того, с момента приезда им не удалось обмолвиться ни словом наедине – их общение ограничилось сухим приветствием. Он подошел к ней в саду, когда она только прибыла, но Мелани тогда висела у него на руке – Мелани, которая едва доставала ему до плеча.

То была маленькая, хрупкая девушка, напоминавшая ребенка, который в шутку нацепил громадные материнские кринолины. Это впечатление лишь усиливалось её робким, почти испуганным взглядом чересчур больших карих глаз. Надо лбом её темнели кудри, столь строго убранные под сетку, что ни один завиток не смел выбиться наружу, и эта густая масса волос с острым мыском на лбу лишь подчеркивала сердцевидную форму лица. Слишком широкое в скулах и заостренное к подбородку, оно было милым, застенчивым – и притом некрасивым. У Мелани не было тех женских уловок, что заставили бы забыть об этом изъяне. Она казалась – и в самом деле была – простой, как земля, доброй, как хлеб, прозрачной, как весенняя вода. Но при всей невзрачности черт и малом росте в её движениях сквозила спокойная важность, странно трогательная и не по годам взрослая для её семнадцати лет.

Серое платье из органди с вишневым атласным поясом скрывало под каскадом воланов и рюш детскую неразвитость её фигуры, а желтая шляпка с длинными лентами заставляла сливочную кожу светиться. Тяжелые серьги с золотой бахромой мерно покачивались у самых глаз, выглядывая из прядей аккуратно уложенных волос. Сами же глаза блестели неподвижно, точно лесной омут зимой, когда сквозь неподвижную воду просвечивают палые бурые листья.