– И ломает себе ключицу, как мужчина, – заметил Джеральд. – Ни обмороков, ни суеты. Ну, полно об этом: вот и она.

Он приподнялся на стременах и широким жестом сорвал шляпу, когда из-за деревьев показалась карета Тарлтонов, битком набитая девушками в ярких платьях, с зонтиками и развевающимися вуалями; на козлах и впрямь восседала сама миссис Тарлтон. При четырех дочерях, их мамушке и длинных картонных коробках с бальными нарядами места для кучера попросту не осталось. Да и, кроме того, Беатриса Тарлтон никогда не позволяла никому – ни черному, ни белому – держать вожжи, пока её собственные руки не были на перевязи.

Хрупкая, тонкокостная, наделенная такой белизной кожи, что казалось, её пылающие волосы вытянули из лица всю краску и сосредоточили её в своей горящей, лоснящейся массе, она, тем не менее, отличалась завидным здоровьем и неуемной энергией. Она произвела на свет восьмерых детей – таких же рыжих и полных жизни, как она сама, – и, как говаривали в округе, воспитала их блестяще, поскольку обращалась с ними точь-в-точь как с жеребятами, которых разводила: с любовью и суровой дисциплиной. «Укороти, но не ломай духа» – таков был неизменный девиз миссис Тарлтон.

Она обожала лошадей и могла говорить о них бесконечно. Она понимала их и управлялась с ними лучше любого мужчины в округе. Жеребята высыпали из загонов прямо на парадный двор, подобно тому как восемь её детей переполняли большой беспорядочный дом на холме; и жеребята, сыновья, дочери и охотничьи псы неизменным шлейфом тянулись за ней, когда она обходила плантацию. Своим лошадям, особенно рыжей кобыле Нелли, она приписывала почти человеческий разум; и если хозяйственные хлопоты задерживали её дольше обычного, лишая возможности совершить ежедневную прогулку, она вручала сахарницу какому-нибудь негритенку и наказывала: «Дай Нелли горсть сахара и скажи, что я выйду сию минуту».

За редчайшими исключениями она всегда носила амазонку, ибо – поехала она верхом или нет – с самого утра она ожидала такой возможности и облачалась в костюм сразу после пробуждения. Каждое утро, будь то ненастье или солнце, Нелли седлали и водили перед домом в ожидании часа, когда миссис Тарлтон сможет выкроить хоть мгновение. Но Фэрхилл был тяжелой плантацией, свободного времени почти не оставалось, и чаще всего Нелли часами вышагивала без всадницы, а Беатриса Тарлтон весь день носилась по дому, подхватив подол амазонки, из-под которого виднелись блестящие сапоги.

Сегодня на ней было строгое платье из черного шелка поверх непривычно узких кринолинов, но и в нем она казалась одетой для скачки: покрой платья был столь же суров, как у амазонки, а маленькая черная шляпка с длинным пером, лихо сдвинутая набок, была точной копией её старой, поношенной охотничьей шляпы.

Завидев Джеральда, она взмахнула хлыстом и осадила пару своих резвых рыжих лошадей, а четыре девушки в глубине коляски так дружно закричали от радости, что упряжка тревожно заплясала. Стороннему наблюдателю почудилось бы, что Тарлтоны не видели О’Хара целую вечность, а не всего лишь два дня. То была семья общительная, души не чаявшая в соседях, особенно в девочках О’Хара. Вернее, Сьюлин и Карин они искренне любили. Ни одна девушка в округе, за исключением, быть может, легкомысленной Кэтлин Калверт, не питала добрых чувств к Скарлетт.

Летом в округе устраивали пикники и балы едва ли не каждую неделю, но для рыжеволосых Тарлтонов с их неистощимым жизнелюбием каждое торжество было столь же волнительным, как если бы случалось впервые. Все четверо были статными, цветущими, миловидными; в карете им было так тесно, что кринолины и воланы наплывали друг на друга, а зонтики беспрестанно сталкивались над широкими соломенными шляпами, украшенными розами и бархатными лентами. Под этими шляпами можно было разглядеть все оттенки рыжих волос: просто рыжие локоны Хетти, клубнично-светлые – Камиллы, медно-каштановые – Ранды и морковную макушку маленькой Бетси.

– Вот это компания, мэм! – галантно воскликнул Джеральд, направляя коня к карете. – Но как ни старайся, им далеко до того, чтобы затмить собственную мать.

Миссис Тарлтон кокетливо закатила карие глаза и прикусила губу, изображая признательность, а девушки наперебой закричали:

– Мама, перестань строить глазки, не то мы всё папе выложим!

– Честное слово, мистер О’Хара, она нам и шанса не оставляет, когда рядом такой импозантный мужчина, как вы!

Скарлетт смеялась вместе со всеми, но, как и прежде, непринужденность, с какой дочери Тарлтон обращались с матерью, слегка её шокировала. Они вели себя так, словно миссис Тарлтон была их сверстницей. Для Скарлетт сама мысль сказать подобное собственной матери казалась почти кощунственной. И всё же… и всё же в отношениях этих девушек с матерью крылось нечто притягательное, они обожали её, несмотря на то, что поучали и дразнили на каждом шагу. Разумеется, – поспешно одернула себя Скарлетт, – она ни за что не променяла бы свою Эллен на такую мать, как миссис Тарлтон. Но всё же как было бы заманчиво озорничать вместе с матерью! Она сознавала, что и эта мысль – верх непочтительности к Эллен, и ей стало стыдно. Она понимала: подобные беспокойные думы никогда не тревожат головы под четырьмя огненными шевелюрами в коляске, и, как всегда, когда она чувствовала свою непохожесть на соседей, в ней пробуждалось раздраженное недоумение.

Её живой ум был быстрым, но не склонным к раздумьям; и всё же она смутно угадывала, что, хотя дочери Тарлтон были строптивы, точно молодые кобылицы, и безудержны, как мартовские зайцы, в них жила некая безмятежная цельность, унаследованная от предков. И по отцу, и по матери они были коренными жительницами Джорджии, рожденными всего в одном поколении от первопроходцев. Они были непоколебимо уверены в себе и в своем мире. Они инстинктивно чувствовали, кто они и каков их долг – точь-в-точь как Уилксы, пусть и на свой лад; в них не было той внутренней борьбы, что то и дело терзала душу Скарлетт, где кровь утонченной аристократки побережья смешалась с лукавой, земной кровью ирландского крестьянина. Скарлетт жаждала поклоняться матери как святыне – и в то же время ей хотелось дразнить её. Она понимала: ей надлежит быть либо такой, либо иной. То же двойственное чувство заставляло её желать казаться в глазах юношей хрупкой, благородной леди – и одновременно оставаться сорвиголовой, которая не прочь позволить поцеловать себя разок-другой.

– А где же сегодня Эллен? – поинтересовалась миссис Тарлтон.

– Осталась давать расчет нашему надсмотрщику и разбирать счета. А сам-то где и мальчики?

– О, они еще на рассвете укатили в «Двенадцать Дубов» – пробовать пунш и проверять, достаточно ли он крепок, точно им не хватило бы времени до завтрашнего утра! Я намерена просить Джона Уилкса оставить их там на ночь, пусть даже ему придется уложить их в конюшне. Пятеро подвыпивших мужчин для меня – это чересчур. До троих я еще как-то справляюсь, но…

Джеральд поспешно перебил её, стараясь сменить тему. Он чувствовал, как дочери хихикают у него за спиной, поминая, в каком виде он сам явился домой после прошлого пикника у Уилксов.

– А отчего вы сегодня не верхом, мэм? Право, без Нелли вы – не вы. Истинный стентор.

– Кентавр, а не стентор, неуч ты ирландский! – воскликнула миссис Тарлтон, забавно передразнивая его выговор. – Стентор – это тот, у кого голос, точно медный гонг.

– Стентор ли, кентавр – невелика разница, – невозмутимо отозвался Джеральд, ничуть не смутившись. – А голос у вас и впрямь медный, мэм, когда вы гоните свору.

– Получай, мама! – засмеялась Хетти. – Я же говорила, ты кричишь, точно предводитель команчей, стоит тебе только завидеть лису.

– Но не громче, чем ты, когда няня тебе уши моет, – немедленно парировала миссис Тарлтон. – Шестнадцать лет миновало, а всё туда же. А отчего я не в седле – так Нелли ожеребилась на рассвете.

– Ах, вот оно что! – воскликнул Джеральд с неподдельным интересом; в его глазах вспыхнула истинно ирландская страсть к лошадям.