Сам Джеральд так до конца и не осознал, как всё это произошло. Он знал лишь одно: свершилось чудо. И, пожалуй, единственный раз в жизни он познал подлинное смирение, когда Эллен, смертельно бледная, но совершенно спокойная, коснулась его рукава и произнесла:
– Я выйду за вас, мистер О’Хара.
Ошеломленные Робийяры владели лишь частью правды, но всю историю той ночи, когда девушка до рассвета рыдала, точно ребенок с разбитым сердцем, а наутро поднялась уже женщиной, принявшей решение, знали лишь Эллен да её Мамушка.
С тяжелым предчувствием Мамушка принесла своей молодой госпоже небольшой сверток, присланный из Нового Орлеана чужой рукой, – сверток, где лежал миниатюрный портрет Эллен, который она с криком отшвырнула от себя, четыре письма Филиппу Робийяру, написанные ею самой, и короткое извещение от новоорлеанского священника о гибели её кузена в кабацкой драке.
– Они прогнали его – отец, Полина и Юлали. Это они его прогнали. Я ненавижу их. Ненавижу всех. Я больше никогда не хочу их видеть. Я хочу уехать. Уехать туда, где не встречу никого из них, где не увижу этот город и ни одну живую душу, которая напоминала бы мне о… о… нем.
И когда ночь уже близилась к концу, Мамушка, выплакавшая все глаза над склоненной головой своей госпожи, робко возразила:
– Но, душа моя, вы не можете так поступить!
– Могу. Он добрый человек. Я так и сделаю. Или уйду в монастырь в Чарлстоне.
Именно угроза монастыря в конце концов и вынудила растерянного, убитого горем Пьера Робийяра дать согласие. Он был убежденным пресвитерианином, несмотря на католические корни своего рода, и мысль о том, что дочь станет монахиней, страшила его куда сильнее, нежели её брак с Джеральдом О’Хара. В конечном счете против этого человека у него был лишь один довод – отсутствие знатного происхождения.
Так Эллен, перестав быть Робийяр, навсегда отвернулась от Саванны и вместе со своим немолодым мужем, Мамушкой и двадцатью домашними слугами отправилась в Тару.
На следующий год родился их первый ребенок – девочка, которую назвали Кэти-Скарлетт в честь матери Джеральда. Сам Джеральд был несколько разочарован, ибо жаждал сына, но всё же так радовался своей черноволосой дочери, что велел выдать ром всем рабам в Таре, а сам напился шумно, счастливо и от всей души.
Если Эллен когда-нибудь и раскаялась в своем поспешном решении, никто об этом не узнал – уж точно не Джеральд, который едва не лопался от гордости всякий раз, когда смотрел на жену. Покинув Саванну, она навсегда порвала с прошлым, и с того мгновения, как она переступила порог дома, северная Джорджия стала её единственным пристанищем.
Уходя из отчего дома, она оставляла жилище, чьи очертания были столь же изящны и плавны, как женское тело или корабль под парусами: нежно-розовый дом со штукатуркой во французском колониальном стиле, парящий над землей с утонченной легкостью, с его изогнутыми лестницами и коваными перилами, тонкими, словно кружево. То был дом богатый, погруженный в полумрак, исполненный любезности, но слегка надменный.
Она покидала не просто изысканный кров, но и всю цивилизацию, стоявшую за ним, попадая в мир столь иной, точно пересекла целый океан. Здесь, на севере Джорджии, была суровая земля, взрастившая суровых людей. Высоко на плато, у подножия Голубого хребта, насколько хватало глаз, катились красные холмы, повсюду из почвы выпирали гранитные плиты, а высокие тонкие сосны мрачно застыли на горизонте. Для её глаз, привыкших к немой, почти тропической красоте морских островов, окутанных серым мхом и дикой зеленью, к белым пескам побережья и долгим равнинам с карликовыми пальмами, всё это казалось диким и необузданным.
То была страна, знавшая как летний зной, так и зимнюю стужу, и в людях её чувствовалась энергия, непривычная для Эллен. Народ здесь был радушный, щедрый, исполненный шумного веселья, но вместе с тем – крепкий, мужественный и скорый на гнев. Жители побережья могли гордиться тем, что ко всем делам – даже к дуэлям и кровной вражде – относятся с нарочитой небрежностью; но в обитателях предгорий жила некая стихийная ярость. На побережье жизнь уже успела пресытиться и созреть, здесь же она была молода, полна сил и новизны.
Все, кого Эллен знала в Саванне, казались отлитыми по одному образцу – так схожи были их суждения и традиции. Здесь же она столкнулась с пестрой смесью судеб. Поселенцы северной Джорджии стекались сюда отовсюду: из Каролины и Виргинии, из Европы и северных штатов. Одни, как Джеральд, были искателями удачи. Другие, как сама Эллен, принадлежали к старинным родам, для которых жизнь в прежних краях стала невыносимой и которые искали спасения в далеких землях. Многие же пускались в путь вовсе без видимой причины – разве что в их жилах еще не утихла беспокойная кровь отцов-первопроходцев.
Эти люди, пришедшие из столь разных миров, привносили в жизнь округа ту простоту и непринужденность, к которым Эллен так и не смогла привыкнуть до конца. Она инстинктивно понимала, как поведут себя её прежние соседи в любой ситуации, но предугадать поступки северных джорджийцев было почти невозможно.
И всё течение жизни в этих краях подстегивал мощный прилив благополучия, катившийся тогда по всему Югу. Мир жаждал хлопка, а девственная, плодородная почва округа рождала его в немыслимом изобилии. Хлопок был пульсом этой земли: его посев и сбор были пульсацией крови красных полей. Богатство поднималось из изогнутых борозд, и вместе с ним росла гордыня – гордыня, вскормленная зелеными кустами и акрами пушистой белизны. Если хлопок мог сделать их богачами за одно поколение, то насколько же могущественнее станут они в следующем!
Эта непоколебимая уверенность в завтрашнем дне придавала жизни особую остроту, и жители округа наслаждались ею с той полнотой, которую Эллен не могла постичь. У них было вдоволь денег и рабов, чтобы оставалось время для забав, а играть они любили беззаветно. Казалось, им никогда не было слишком недосуг, чтобы не бросить все дела ради охоты, скачек или рыбной ловли; едва ли проходила неделя без пикника или бального вечера.
Эллен так и не удалось полностью слиться с ними – слишком многое в ней по-прежнему принадлежало Саванне, – но она уважала соседей и со временем научилась ценить прямодушие этих людей, лишенных скрытности и ценивших человека за его истинные качества. Она стала самой любимой соседкой во всей округе. Она была рачительной и доброй хозяйкой, безупречной матерью и преданной женой. Всю ту душевную боль и самоотречение, которые она могла бы принести в дар Церкви, Эллен отдала служению детям, дому и человеку, который увез её прочь от воспоминаний и никогда ни о чем не спрашивал.
Когда Скарлетт исполнился год и она, по меткому слову Мамушки, оказалась куда крепче и своенравнее, чем подобает младенцу её пола, на свет появился второй ребенок – девочка, названная Сьюзен-Элинор, но звавшаяся всеми просто Сьюлин. Позже родилась Карин, записанная в семейной Библии как Каролина-Ирэн. Затем последовали трое мальчиков, и каждый угас прежде, чем успел научиться ходить, – трое сыновей, покоящихся теперь под вековыми кедрами на кладбище в сотне ярдов от дома, под тремя камнями, на каждом из которых было высечено: «Джеральд О’Хара-младший».
С того самого дня, как Эллен впервые переступила порог Тары, всё здесь преобразилось. Пусть ей было всего пятнадцать, она оказалась готова к бремени хозяйки плантации. До замужества от девушки требовалось лишь быть кроткой, милой и изящной; но после венчания от неё ждали, что она сумеет управлять хозяйством, где живут сотни людей – белых и черных, – и растили её именно ради этой цели. Эллен получила ту суровую школу жизни, которую проходила всякая благородная барышня, а кроме того, подле неё была Мамушка, способная расшевелить самого ленивого негра. Она быстро привнесла в дом Джеральда порядок, величие и утонченность, даровав Таре ту красоту, которой поместье прежде было лишено.
Дом строился без всякого архитектурного замысла, а впоследствии к нему, по мере того как в этом возникала нужда, то там, то здесь делались новые пристройки. Но благодаря неусыпным заботам Эллен здание обрело то очарование, что с лихвой восполняло отсутствие симметрии. Кедровая аллея, ведущая от тракта к крыльцу – та самая аллея, без которой немыслимо было ни одно помещичье гнездо в Джорджии, – дарила густую прохладу, на фоне которой зелень прочих деревьев казалась еще ярче. Глициния, водопадом ниспадавшая на веранды, хорошо смотрелась на фоне беленого кирпича, а розовые миртовые кусты у входа вместе с белоснежными магнолиями во дворе скрывали несовершенство линий самого дома.
