Очко, после которого счет в гейме стал 30:0, изначально было присуждено Энен — глубокий мяч, который Уильямс не смогла отбить. Но Серена была не согласна с таким решением, настаивая на ауте. Судья Хорхе Диас спустился с вышки, подошел к тому месту, где мяч коснулся корта, посмотрел, показал на отметину в грунте и постановил, что мяч действительно улетел в аут. (Системы видеоповторов «Ястребиный глаз» [Hawk Eye] тогда еще не существовало; и даже сейчас его не используют на грунтовых кортах, потому что мяч оставляет видимый невооруженным глазом след на покрытии.) Трибуны начали неодобрительно кричать и свистеть. Возможно, кто-то из французских фанатов все еще не мог простить Уильямс за то, что в четвертьфинале она разгромила (6:1, 6:2) француженку Амели Моресмо. Возможно, кто-то несколько часов ехал из Бельгии, чтобы посмотреть и поболеть за Энен. А может, кому-то просто не нравилось, что эта большая афроамериканка побеждает, и побеждает и побеждает.

Уильямс уже начала подавать, как Энен вдруг подняла руку, сообщая тем самым, что она еще не готова принимать. Уильямс заметила этот сигнал, когда уже была в движении, так что мяч улетел в сетку. Судья засчитал ошибку на подаче, и Серена принялась объяснять ему, что Энен поднимала руку и просила время, а значит, у нее должно быть право повторить первую подачу. Судья сказал, что ничего не видел, и повернулся к Энен. Энен промолчала. Неспортивное поведение для теннисиста. Тем временем, трибуны, не понимая, что происходит, но видя, что Уильямс разговаривает с судьей на вышке, начали кричать и свистеть еще громче. Взволнованная Уильямс уступила следующие четыре очка и гейм. Теперь трибуны поняли свою силу. Ошибки и промахи Серены приветствовались громкими возгласами, каждое выигранное очко освистывалось. Она проиграла сет. Спокойствие и уверенность Уильямс испарились. В конце концов она уступила и третий сет. У сетки Серена едва прикоснулась к протянутой руке Энен и даже не взглянула в ее сторону.

В финале Энен разнесла Ким Клейстерс. Спустя много лет в интервью бельгийскому телеканалу Жюстин призналась, что ее поведение в том полуфинале с Уильямс — «не лучшее воспоминание»⁵. Вскоре после этого Серена написала в Twitter: «Вопрос. Я слышала, кто-то признался в обмане на Открытом чемпионате Франции? Неужели она созналась?»⁶

Что заставило меня тем утром пересматривать эти моменты матча, так это выражение лица Уильямс крупным планом, когда она много лет назад стояла в тот день на задней линии, а с трибун раздавался свист. Когда она готовилась — пыталась подготовить себя — ко второй подаче, потому что первую подачу, более мощную, более сильную у нее отобрали. Несмотря на все ее достижения, несмотря на то, что она была самой сильной, самой агрессивной, была первой ракеткой мира…, ее юное лицо казалось растерянным. Когда я вспоминаю лицо Уильямс в тот момент, на ум мне приходит отрывок из мемуаров Мишель Обамы⁷. Отрывок этот о том, как молодая темнокожая женщина, пусть даже и успешная, в моменты незаслуженной обиды, с какими сталкивается каждый молодой человек — и независимо от того, вызваны ли эти моменты расистскими настроениями или нет, — как молодая темнокожая женщина в такие моменты чувствует и улавливает «легкие, но жестокие намеки на то, что здесь ей не место».

У парижан, которые наблюдают за Открытым чемпионатом Франции с лучших мест «Корта Филиппа Шатрие», главного корта стадиона «Ролан Гаррос», есть свои привычки. Если матч начинается в 11:00, то на игру можно поглядывать поверх газеты лишь время от времени. В 13:00, на какой бы стадии ни находился матч, места рядом с кортом начинают пустеть: пришло время обедать, причем не просто перехватить что-нибудь в буфете. В нескольких минутах ходьбы, на узких улочках Порт-д’Отёй расположились многочисленные бистро, а если пойти вдоль мощеной дорожки, ведущей к ботаническому саду с южной стороны Булонского леса, можно найти новый ресторан прямо на территории комплекса. Тартар из лосося? Мидии с укропом и пореем? В меню есть даже малина. К просмотру тенниса возвращаются лишь в районе трех.

Поэтому, когда в будний день в 14:20 начался матч второго круга между Сереной Уильямс и японкой Куруми Нарой, первые ряды — новые, отделанные вручную сиденья из каштанового дерева, — в основном пустовали. Ростом Нара чуть выше 155 сантиметров. Она играла в профессиональный теннис уже 10 лет, но главным образом в туре ITF — младшей лиге женского тенниса. На момент встречи с Уильямс японка занимала 238-ю строчку в рейтинге. Те зрители, которые решили насладиться эспрессо, прежде чем вернуться на «Шатрие», ничего не потеряли. Уильямс понадобился всего лишь час с небольшим, чтобы расправиться с Нарой 6:3, 6:2. Уильямс была слишком сильна и на подаче, и на приеме — иными словами, она с самого начала контролировала практически каждое очко практически в каждом гейме. Матч закончился тремя эйсами подряд в исполнении Серены; она медленно, насколько это вообще возможно, ходила туда-сюда вдоль задней линии. Видно было, что она бережет левое колено — то ли оно болело, то ли Серена боялась повторной травмы.

Ближе к 30 годам Уильямс стала по несколько месяцев в году проводить в Париже. На Левом берегу, на тихой улочке 7-го округа у нее была своя квартира. Чем так привлекал ее этот город? Она никогда не отзывалась о нем как об убежище от американского расизма, как это делали и продолжают делать многие афроамериканцы, любящие литературу, джаз и искусство, но чувствовала, как однажды выразился Ричард Райт[37]: «В одном квартале Парижа больше свободы, чем во всех Соединенных Штатах». Определенно можно сказать, что французский état[38] никогда не был для Серены родным. Через несколько дней после вторжения США в Ирак в марте 2003 года в ходе послематчевой пресс-конференции в Ки-Бискейне Уильямс спросили о вспышке антифранцузских настроений в Америке: Франция выступила против войны и отказалась предоставлять коалиции свои войска для свержения диктатуры Саддама Хусейна. Она ответила насмешливо, с французским акцентом: «Мы не хотим играть в войнушку. Мы хотим шить одежду»⁸. Через 10 лет, когда ее обязали выплатить «социальный налог» за квартиру в Париже, в одном из интервью она возмутилась французским налогообложением: «Мне кажется, 75 % — это незаконно. — И вторя настроениям своего отца, добавила: — Никто ничего не делает, потому что правительство платит за то, чтобы вы разорились. Так зачем же работать?»⁹

Эссеист Джон Иеремия Салливан убедительно доказал, что среди прочего в Париже Уильямс пыталась дистанцироваться от отца и его взглядов. Салливан приезжал к ней в Париж летом 2012 года, когда писал статью о сестрах Уильямс для The New York Times Magazine, которая была напечатана в августе того же года¹⁰. Серена как раз начала тренироваться с Патриком Муратоглу, и, кажется, у них даже были отношения, но Муратоглу никак не фигурирует в истории Салливана. По сути, это был визит исключительно к Уильямс, и он стал одним из самых продуктивных. Был ранний вечер, Серена находилась одна в своей квартире. Когда он позвонил в дверь, она спустилась, чтобы встретить его. Вышла небольшая путаница со временем. Они решили прогуляться, взять что-нибудь навынос и поужинать у нее. Вернувшись домой, она налила ему виски Jack Daniels, и завелся разговор. Он восхитился мебелью, которую она отыскала по большей части на блошиных рынках, и старыми книгами, купленными ею у букинистов на берегу Сены. За окном сумерки уже скрывали Париж. Уильямс глянула на улицу и сказала: «Мне нравится спокойствие этого города. Нравится, что можно видеть небо. Здесь не так много высоких зданий. Они, конечно, есть, но в основном здесь все по старинке. Мне это нравится». Ей нравится быть одной в квартире, поделилась Серена с Салливаном. Она приехала в Париж, «чтобы побыть одной».