— Ты продал гобелен! — потрясенно повторил Томас. — Боже мой! Гобелен, которым ты всегда дорожил больше всего на свете и клялся, что никогда не расстанешься с ним! Господи помилуй! Мне не нужна эта квартира! Я хочу домой! Я не могу остаться здесь! Господи помилуй!

Дядя Том молча ждал, пока Том выдохнется и замолчит. Увидев, что племянник странно взмахнул рукой, снова сел в кресло и отчаянным жестом опрокинул в рот сразу все содержимое своего бокала, он опять заговорил.

— Я все равно никогда не стал бы вешать гобелен в доме, Томми. И тебе ни за что не позволил бы. От него надо было избавиться.

Томас откинулся на спинку кресла, плотно смежил ресницы. Перед его внутренним взглядом немедленно сверкнули бриллиантовые звезды рамки, золотой Лев, серебряные Рыбы в изумрудной воде, рубиновоглазый Козерог и, конечно же, великолепный Стрелец. Он еще плотнее закрыл глаза и, к своему удивлению, почувствовал, что сейчас заплачет.

— Томми, — мягко сказал дядя, — но ведь это же не конец света, а ты так мечтал жить в Нью-Йорке.

Томас, у которого больше не было сил и который понимал, что дела уже не поправишь, только отчаянно замотал головой.

— И я мечтал, чтобы ты жил в Нью-Йорке, — добавил дядя. Искренность и горячность его тона растрогали Томаса, он встал, подошел к дяде и положил руку ему на плечо.

— Но кто же оказался достаточно богат, — медленно спросил он, — чтобы купить гобелен?

— Покупателя нашел мне Стонтон — помнишь его? Он ведь работает в компании, которая занимается обеспечением сохранности, поэтому знаком со многими богатыми коллекционерами. Я не скажу тебе, где гобелен, — не хочу, чтобы ты начал разыскивать его и снова позволил ему влиять на свою жизнь.

Томас вернулся в свое кресло.

— Кто-то другой, — сказал он медленно, — теперь любуется им. Кто-то показывает своим детям...

— Нет, — резко сказал дядя Том. — Я позаботился о том, чтобы у покупателя не было маленьких детей, и честно предупредил его, что верю в дьявольскую силу гобелена. Он только посмеялся.

«И правильно сделал», — подумал Томас, но счел разумным промолчать. Он твердо знал: если бы дядя не был уверен в том, что именно гобелен повинен в бедах последнего времени, он никогда не продал бы его, как бы туго ни пришлось.

— У меня есть для тебя еще один сюрприз, — продолжал дядя. — Правда, это не бог весть что. — И он достал из кармана какие-то фотографии.

Томас, взявший их сначала в руки без всякого любопытства, разглядел, что на них изображено, и сразу же в них вцепился. Фотографии изображали знакомый гобелен, снятый с разных сторон и довольно крупно. Томас жадно впитывал глазами знакомые детали. Должно быть, еще ни один гобелен в мире не был снят так хорошо!

— По этим фотографиям, — сказал дядя, наблюдая за Томасом, — я заказал для тебя вышивку. Конечно, вместо бриллиантов, сапфиров и прочего там будут обычные стекляшки. Но в целом гобелен будет точным повторением оригинала. Прежде чем продать его, я возил и показывал оригинал исполнительнице — вышивальщице. Она обещала, что ты и не заметишь разницы.

Томас продолжал перебирать снимки. Каждый знак Зодиака был снят отдельно, крупно были сняты и фрагменты звездной рамки. Он вернулся к первым фотографиям, на которых гобелен был изображен полностью, и вдруг прозрел.

Он будет жить в Нью-Йорке! Эта квартира, прекрасная мебель, кремовый автомобильчик внизу — все это принадлежит ему! Он сможет найти хорошую работу — Томас обожал работать и не собирался бездельничать, даже разбогатев. Он независим и свободен. И он обожает своего дядю, своего дядю Тома!

— Дядя! — воскликнул он, вставая с кресла, и слезы на сей раз хлынули у него из глаз. — Спасибо тебе за все!

— Я думал, что ты уже никогда этого не скажешь, — криво улыбаясь, сказал дядя Том.

— Я скотина, — пылко признал Томас.

— А вот сюда, — промолвил дядя Том, тыча пальцем в пустой простенок, — мы и повесим копию гобелена. Она будет готова примерно через два месяца — работа-то немаленькая.

Томас представил себе, как великолепная вышивка будет выглядеть на этой стене, как он будет каждый день возвращаться сюда после работы и любоваться ею, как он будет жить здесь изо дня в день и смотреть из окна на город, как он будет пить по вечерам чай на огромном балконе — собственно, это был даже не балкон, а веранда. Он посадит там цветы! Он купит самую красивую на свете клетку и заведет самых звонких и голосистых певчих птиц! Он привезет к себе погостить маму, погуляет с ней по улицам, сводит в рестораны и купит в великолепных магазинах Нью-Йорка все, что ей захочется! А дядя Том будет приезжать к нему так часто, чтобы они даже не успевали соскучиться друг без друга!

От переживаний этого дня, от усталости, от счастья ему вдруг ужасно захотелось спать. Он разлепил веки и виновато посмотрел на дядю.

— Давай ложиться, дядя, а? — выговорил он с некоторым трудом. — Поговорим завтра.

Дядя Том покачал головой.

— Ложись и отдыхай. Я не останусь здесь, меня пригласили в гости. Завтра подожди меня, выйдем вместе и где-нибудь позавтракаем вдвоем.

Томас кивнул. Он уже засыпал, но все же одна мысль пришла ему в голову:

— Полиция теперь съест меня живьем, — сказал он, счастливо улыбаясь, — тебе придется объяснить им, откуда у меня деньги на эту квартиру.

— Уже объяснил, — отвечал его дядя. — Ты очень повзрослел, Томми.

— Это ты к чему?

— К тому, что теперь-то ты знаешь, что нельзя никому рассказывать о том, что в доме есть дорогие вещи, — из элементарной осторожности. Но когда ты был маленький, ты еще этого не понимал и раззвонил о гобелене по всей округе. Я знаю, в гобелен действительно бес вселился, но тебя никогда не удивляло, что я принес его на сохранение в банк именно после того странного первого «ограбления»? Мне просто подумалось: все знают про гобелен, и уж лучше я его припрячу.

Томас выпрямился, сон прошел.

— Ты не говорил мне этого, — медленно сказал он.

— Не хотел пугать, ты и так был расстроен. Но согласись, это было лучше. К тому же это действительно было только второй причиной, а первая та, которую ты знаешь! Я не хотел держать Стрельца в доме! Во всем виноват Стрелец!

Томас, порядочно уставший от этой бесконечной песни, снова закрыл глаза. Этот разговор напомнил ему об ограблении, а судя по словам дяди, тот не сомневался, что в ограблении повинен кто-то из города, скорее всего, даже кто-то из хорошо знакомых Томасу людей. Ему вдруг пришла в голову мысль, что дядя догадался, кто это сделал, и потому решил забрать гобелен из банка и продать его. Но вот как же он решится вернуть Стрельца в дом!

— А ты не боишься, что копия тоже...

— Не боюсь, — ответил дядя. — Чувствую, что ничего страшного не случится. Во-первых, злая сила могла исходить от создателя гобелена-оригинала, а во-вторых, драгоценные камни имеют свою ауру, которую тоже надо использовать умело! Я как раз сейчас этим занимаюсь, много об этом читаю. Нет, бояться тебе нечего — копия будет безвредна.

Томас и не боялся. Он устал, мысли его путались, и впервые пришло в голову, что, может быть, в этом что-то и есть, может быть, дядя в чем-то прав и не следовало держать гобелен в доме и спорить из-за него. Неужели это он накликал беду?

— Теперь все позади, Томми, — сказал дядя, словно читая мрачные мысли племянника. — Ты заметил, какой у квартиры номер? 1212! Две дюжины! Это что-нибудь да значит, самое счастливое для нас число! И этаж двенадцатый!

— Не такое уж и счастливое, дядя, — с некоторой досадой ответил Томас. — Не хотел тебе говорить, но теперь уже и в самом деле все в прошлом. «Дюжина» — ведь это пароль, который я дал замку сейфа, — и сейф открыли!

— И правильно дал, — смутившись лишь на мгновение, ответил дядя Том. — Сейф открыли, это правда, но обстоятельства сложились так, что ты был вне подозрений. Счастье, что мы уехали в Нью-Йорк! Иначе неизвестно, как все получилось бы! Мне кажется... ну, понимаешь, мне кажется, что задумали бросить тень именно на тебя. И если бы ты неожиданно не уехал...