— Правильно, — согласился Стогов. — А ты меняешься?

— Смотря что на что.

— Это тоже правильно. У меня, к примеру, много чего для обмена есть. Готов за твой «Арктикуголь» предложить что-нибудь достойное.

— Вообще-то я в ценах не очень кумекаю. — Эриксон выбросил огрызок в открытое окно. — Но на какое-нибудь серебро махнулся бы.

— Ну, так давай приезжай ко мне, увидишь, что такое настоящая коллекция нумизмата.

— Поехали.

— Прямо сейчас?

— А что, все равно время девать некуда.

— И то верно, — Стогов посмотрел на часы. — Толик, ты готов на газ давить?

— Только за двойной счетчик. — Ехать к Стогову ему не очень-то хотелось. Лучше было бы еще посидеть у Эриксона — диски разглядывать, музыку слушать. А вся эта филателия-нумизматика ему как-то до лампочки. Но раз бригада что-то решила большинством голосов, то ничего не поделаешь, приходится крутить баранку.

Дома у Стогова Толик бывал не раз, поэтому, подвезя инкассаторов к подъезду, сказал, что подождет их в машине, но чтобы они не особо там задерживались, а то ему еще пообедать надо перед вечерним маршрутом.

Уже через десять минут он нетерпеливо посигналил, давая понять инкассаторам, что пора. Стогов, живший в «хрущевке» на первом этаже, высунулся в окно и махнул рукой — потерпи, мол, еще чуть-чуть. К тому времени Эриксон не успел просмотреть и десятой части его коллекции. Монеты у Стогова хранились по всем правилам — в так называемых «мюнцташах» — специально для этого предназначенных альбомах с прозрачными полиэтиленовыми кармашками.

Эриксон, конечно же, не был таким знатоком, как его напарник, но кое-что в монетах смыслил. Стогов видел, как завистливо заблестели у парня глаза, когда тот взял в руки редкий полтинник. Такая реакция гостя была для него как бальзам на раны.

— Хоть этот обмен будет не в мою пользу, но я готов за него отдать свой «Арктикуголь», — сказал Эриксон, подбрасывая и ловя полтинник.

— Эта монетка не меняется, — Стогов ловко перехватил полтинник. — Что-нибудь другое выбирай.

— А что другое? Серебра у тебя маловато, а медь и никель меня не интересуют. — Эриксон насупился. — А если серьезно, сколько за свой полтинник ты хотел бы денег?

— Если серьезно, то я хотел бы сначала узнать его настоящую цену, — важно сказал Стогов. — Это раритет из раритетов. Только почему-то в каталоги не включен.

— Ну, а если прямо сейчас тебе бы дали, скажем, рублей двести или триста?

— Кто бы мне дал?

— Допустим, я нашел бы покупателя.

— Сначала найди, а потом говорить будем. — Стогов протер монету бархатистой тряпочкой и аккуратно всунул в кармашек мюнцташа. В это время с улицы снова раздался резкий автомобильный сигнал. Стогов подошел к окну и показал Толику пальцами, что они как бы уже идут. Потом убрал мюнцташи в один из выдвижных ящиков стола, доступ в который строго-настрого был запрещен и жене, и сыну, и через две минуты инкассаторский «уазик» мчался по направлению к отделению банка, где его давным-давно поджидали.

Выйдя из кабинета управляющего и сдав оружие, Стогов долго осматривал злополучный сейф и особенно недавно появившуюся в нем дыру. Всю дорогу домой он прикидывал, как можно было сделать ее незаметно для других, так ничего не придумал и решил напрасно не ломать напрасно себе голову. Пообедав, собрался съездить к магазину «Нумизмат», что на Таганке, и поточнее узнать у тамошних специалистов цены на боны с острова Шпицберген.

«Да, но как заинтересовался Эриксон моим полтинником! — с удовольствием вспомнил Стогов, доставая мюнцташ, чтобы еще разок взглянуть на монету. — Все-таки парень кое в чем разбира...» — он мысленно споткнулся. Кармашек, в котором хранился полтинник, был пуст! Стогов не стал дожидаться завтрашней встречи с Эриксоном в банке, быстро собрался и выскочил на улицу. Поймать такси было делом трех минут.

«Интересно, на что этот дурак рассчитывал? — размышлял он в машине. — Неужели думал, что монеты я просматриваю редко и когда-нибудь потом, обнаружив пропажу, обвиню в этом сынишку или еще кого? Ну, подлец, морда рок-н-рольная! Это тебе даром не пройдет!»

Как только Эриксон открыл дверь, Стогов со всей силы врезал ему кулаком в грудь, отбросив к противоположной стене коридора. Эриксон умудрился поймать налету соскочившие очки и, стукнувшись о стену спиной и затылком, медленно осел на пол. Стогов шагнул в квартиру, захлопнул за собой дверь, схватил напарника за шиворот, рывком поднял на ноги и потащил в комнату.

— Если я окажусь не прав — десять раз попрошу прощения и неделю буду поить бесплатно, но если полтинник ты спер, то смотри, гаденыш! Задешево со мной не расплатишься! — Стогов усадил кашляющего и мотающего головой парня на стул, позволил надеть очки, затем взял с кровати полотенце и связал Эриксону руки за спинкой стула.

— Лучше сразу говори: где он? — Стогов поднес к лицу пленника кулак.

— Там, в среднем ящике, — показал Эриксон на письменный стол. — Да не в нижнем, а в среднем! — крикнул он, но Стогов уже выдвинул нижний.

Обклеенные стандартными банковскими бандеролями, в ящике вплотную, одна к одной, лежали пачки денег достоинством по десять, двадцать пять и пятьдесят рублей, а сбоку — туго скрученная инкассаторская сумка... Пачек было много. Стогов взял две из них и прочитал надписи на бандеролях. На той и на другой стояло вчерашнее число.

— Так вот для чего ты нас сегодня в гости зазвал, — обернулся он к хозяину квартиры. — Чтобы украденные бабульки припрятать!

Эриксон закрыл глаза и со стоном запрокинул голову.

— И сколько же здесь? Считал?

— Двадцать четыре тысячи, — сказал Эриксон угрюмо и добавил: — На двоих делится.

— Ого! Делить умеешь. Но я не могу понять, когда же ты успел сейф проинкассировать и каким образом? Или вскрывал кто-то другой, а ты только вывез?

— Можно сказать, ты прав.

— И кто же он?

— Кто — он? — переспросил Эриксон и оценивающе посмотрел на Стогова. — Хорошо, я все расскажу, хотя ты вряд ли поверишь. Дырку в сейфе сделал кузнец.

— Андрюха Кузнецов? — удивился Стогов. — Да не может быть! Я с ним два года на одном маршруте отработал — он честнейший человек, даже чаевые не берет!

— При чем здесь твой Андрюха? Открой средний ящик. В желтой коробке...

Стогов выдвинул ящик и взял коробочку из-под конфет «Сливочная помадка». Открывая ее, он думал, что увидит фотографии или какие-нибудь бумаги, но на подостланной бархотке лежали рядышком два серебряных полтинника. Стогов сразу узнал свой — чистый и ухоженный, хотя и второй полтинник был точной его копией, то есть такой же раритетный, с заостренным концом молота в руках кузнеца.

— Ну, ты, парень, даешь, — присвистнул Стогов. — Я, конечно, понимаю, что эти монеты редкие, но не настолько же, чтобы так подставляться. Неужели ты думал, что я вора не вычислю?

— Я хотел заплатить тебе, Евгений. Позвонить и договориться о цене. Ты не понимаешь, насколько этот полтинник важен для меня! Но я все расскажу, только сначала развяжи меня.

— Да-да, развяжу. Но ты хотел рассказать, кто и как ограбил сейф...

— Я ограбил.

— И каким же образом?

— С помощью кузнеца, Евгений, при помощи серебряного кузнеца. Точно такого же полтинника, что ты держишь сейчас в руках.

— Что ты несешь, Эмерсон? Крыша поехала, да?

— Да постой ты! Никто никогда не сможет догадаться, как был вскрыт сейф в нашем банке. Но я расскажу тебе, как все было, и потом мы вместе сможем сделать большие бабки! Только нужны полтинники. Точно такие, как твой и мой.

— При чем здесь полтинники?

— Помнишь, я говорил про своего батяню, который горбатился шахтером на Шпицбергене? Так вот, он нашел там в старом заброшенном доме коробку с десятью серебряными монетами — такими же вот полтинниками — и с маленькой бутылочкой, наполненной белой жидкостью. Он думал, что это средство для чистки монет... Когда батяня вернулся в Москву и через год развелся с моей матерью, здорово запил. Алкоголиком стал. В конце концов начал полтинники по одному продавать, благо они были все одинаковые — не так жалко. Потом, когда их всего четыре осталось, решил, чтобы придать товарный вид, почистить той самой жидкостью из бутылки. — Эриксон тяжело вздохнул, поерзал на стуле и продолжил рассказ: — Так вот. Смочил он той жидкостью ватку и начал один полтинник натирать. И тут... Только ты, Евгений, не смейся, а постарайся поверить. Я батяне сам сначала не поверил — думал, это бред сумасшедшего. Он ведь в психушку попал, с диагнозом что-то типа: «Белая горячка с позывами к самоувечью». Трех пальцев лишился на правой руке. Большого, указательного и среднего. Тех, которыми держал вату, смоченную белой жидкостью.