Когда вчера поздно вечером сумки закладывались кассиром в сейф и Качанов, по многолетней привычке, лично их пересчитывал, все было в порядке. Затем кассир запер сейф и опломбировал. Вот за целостность пломбы и самого сейфа Качанов отвечал. Пломба была не тронута, но над сейфом не иначе как кто-то потрудился с автогеном.

Лейтенант провел пальцем по кромке отверстия и почувствовал, что металл еще теплый.

— А ведь резали-то его совсем недавно, минут тридцать назад, а то и меньше, — с упреком сказал он управляющему. Тот округлил глаза, тоже потрогал кромку и убедился, что Качанов не врет и металл действительно еще теплый.

Такую дырку можно было сделать при помощи миниатюрного электро- или газосварочного аппарата. Но каким бы совершенным этот аппарат ни был, при резке обязательно слышался бы и шум, и треск, летели бы искры, стоял бы специфический запах. На все это работники банка не могли бы не обратить внимания. Управляющий и сам за утро несколько раз проходил мимо сейфа — кабинет находился рядом, но ничего необычного не видел и не слышал.

Значит, над сейфом поработали ночью, а лейтенант Качанов либо говорит неправду, что бодрствовал, либо сговорился с остальными и сам ограбил сейф. Но почему же металл после ночной резки до сих пор не успел остыть?

— Куда ж вы смотрели-то? — непонятно у кого именно спросила Галина Павловна и неожиданно для мужчин заплакала.

Слезы ее вывели управляющего из временного отупения. И тогда он, по выражению Бабичева, «всех поставил на мочки ушей». Сумку искали и в самом банке, и в инкассаторских автомобилях — тех, которые дежурный сумел вызвать по рации. И до сих пор ищут.

— Еще двадцать первый маршрут где-то на линии болтается — у них, видите ли, тоже рация не отвечает, — закончил Бабичев рассказ. — Но я сомневаюсь, что у них или у вас денежки найдут. Уж больно ворюга талантливый, раз так лихо сейф откупорил. Такого не поймаешь.

— Ты что же, дед, думаешь, кто-то из наших мог сумку спереть? — возмутился Стогов.

— На тебя, Женечка, не думаю.

— Все, здесь пусто, — сержант Котов передал последнюю просмотренную сумку Бабичеву. — А вот и старший ваш с допроса вернулся, — показал он на вошедшего в комнату раскрасневшегося Эриксона. — Кто следующий?

Вопросы, задаваемые управляющим и инкассаторам, и водителям, были одинаковые. Не заметили ли утром в банке чего-нибудь необычного? Как работали на маршруте? Не было ли заездов по своим делам? И ответы звучали тоже одинаковые: все нормально, ничего подозрительного, на маршруте никаких отклонений.

Управляющий, конечно, понимал, что, если даже инструкция и нарушалась, никто все равно не признается — зачем наживать себе неприятности. Бригада 18-го маршрута не была исключением, и все трое, как один, утверждали, что ничего не видели и ничего не знают. Стогов же, покидая кабинет управляющего, добавил обиженно, что подозревать в воровстве сотрудника, отработавшего в инкассации двенадцать лет, по меньшей мере неприлично.

Стогов высказал бы управляющему еще и не такое, если бы они и в самом деле работали сегодня, строго соблюдая инструкцию. Но это было не так...

Стогов, действительно работавший инкассатором тринадцатый год, давно взял за правило ни в коем случае не возвращаться в банк прежде, чем вернутся один-два маршрута. Этим первым или начальство обычно еще работенки подкидывало, или дежурный просил инкассаторов выйти во вторую смену, что Стогова совсем не устраивало. Поэтому сегодня, обслужив все организации и заехав в центральное хранилище за порожними сумками, он, как всегда, предложил, чтобы не возвращаться в банк слишком рано, перекурить с часок в каком-нибудь тихом переулке.

— Чем в машине на жаре париться, поехали лучше ко мне в гости, — сказал на это Эриксон. — Чайку попьем, музон послушаем, я вам свою коллекцию марок покажу, монеты, журнальчики там, «Плейбойчик» и все такое.

Услышав про монеты, Стогов, нумизмат со стажем, велел новенькому показывать дорогу, а водителю подбавить газку, и через несколько минут бригада 18-го маршрута, нарушив должностную инструкцию сразу по нескольким пунктам, оказалась у Эриксона дома.

В небольшой однокомнатной квартире на подоконнике, двух столах и на многочисленных полочках, укрепленных на стенах, красовались прекрасно исполненные миниатюрные модели самолетов, танков и автомобилей, поездов и вагончиков; рядком выстроились маленькие, не больше десяти сантиметров, бутылочки импортных вин, фигурки нецке, костяные слоники и стеклянные собачки.

Вместо обоев все свободное от полок пространство было заклеено плакатами и фотографиями рок-групп, а также снимками самого хозяина квартиры, так похожего на Джона Леннона. Несколько книжных полок, стоявших на полу одна на другой, были забиты коробками с магнитофонными катушками — тоже обклеенными фотографиями и разрисованными фломастерами. В застекленном и, как объяснил хозяин, сделанном на заказ шкафчике хранились импортные диски, один из которых — «родной Квин, добытый по дешевке, всего-то за сорок рублей», — Эриксон поставил на проигрыватель и включил полную мощность. Толик уселся перед этим шкафчиком и, спросив у хозяина разрешения, начал по одному вытаскивать из него диски, с благоговением их рассматривать и аккуратно ставить на место.

Стогов же углубился в изучение монет, что хранились у Эриксона в двух жестяных банках: в одной — исключительно серебро, в другой — все остальное.

Сам Стогов собирал «советы» — так принято было говорить в кругу нумизматов. Причем не какую-нибудь «юбилейку», а все монеты, выпущенные в обращение за годы советской власти с разновидностями, раритетами и даже дефектами. Он хвастался, что в его коллекции, за исключением «неподъемных раритетов», была вся медь, весь никель, почти все серебро и даже один золотой червонец с изображением сеятеля, разбрасывающего зерно.

Имел Стогов полный комплект серебряных монет московской олимпиады. Теперь они стали большим дефицитом и продавались исключительно за валюту, и он кусал себе локти, что в свое время не решился раскошелиться на два комплекта. Особой же гордостью он считал владение двадцатикопеечной монетой, отчеканенной в сорок втором году на бронзовом кружке, которую случайно нашел в кассе трамвайного депо, когда помогал передвигать сейфы, и серебряным полтинником двадцать четвертого года, на котором обнаружил не указанную в каталогах разновидность. На этом полтиннике кузнец, изображенный на лицевой стороне, размахивался для удара по наковальне не молотом, а чем-то типа кирки.

Стогов приобрел полтинник на «Птичке» у какого-то пацана, обломав цену почти вдвое. Так поступали все нумизматы, встретив лопухов, не подозревавших об истинной ценности монеты. Обнаружив необычную разновидность, он гордо хвастался монетой в клубе. Нумизматы в один голос утверждали, что это подделка, хотя почти все тут же предлагали купить полтинник чуть ли не втридорога.

Из коллекции монет хозяина квартиры Стогова заинтересовала подборка так называемых металлических бон треста «Арктикуголь», имевших хождение на острове Шпицберген. Стогов достал лишь две такие боны достоинством десять и пятнадцать копеек. Эриксон же помимо этих имел еще и двадцати- и пятидесятикопеечные боны. В остальном же коллекция его была сумбурная, без какой-либо направленности. Хотя некоторые монеты определенно считались довольно ценными.

Стогову не понравилось, что почти все серебряные монеты были с дефектом. Их лицевая сторона, имевшая какой-нибудь рисунок, обязательно была подпорчена то ли кислотой, то ли еще чем. При этом гербовая сторона была не тронута, и создавалось впечатление, что кто-то специально капал едкой жидкостью лишь на реверс монеты.

— Кто же это монеты испортил? — с сожалением спросил Стогов у Эриксона, принесшего из кухни тарелку с тремя яблоками.

— Вообще-то монеты мне в основном по наследству достались от батяни, — сказал Эриксон, откусывая от яблока огромный кусок. А я так, серебришко иногда подкупаю. Оно всегда в цене.