Шелестова тряхнула головой, убирая с лица упавшие на него волосы.

— Это я его взяла. И спрятала среди сложенных парусов. Но это потом, после того, как я ударила Чистого. Мне было очень страшно, но страх прошел, когда у Кости началась истерика. Джон все не возвращался, и это выводило Чистого из себя. Он уже не молчал, он проклинал всех: тебя, Джона, Федора, Козлова, меня. Потом открыл люк моторного отсека и стал увечить дизель.

— Нервы, — сказал я. — Это все нервы. Он страховался. Нет тока, нет и связи.

Мила, казалось, была недовольна тем, что я ее перебил, поскольку была готова перейти к главному.

— Когда я услышала, как он ругается, когда увидела, как суетится, я поняла, что он тоже боится. И я как-то сразу успокоилась, хотя и подумала, что в таком состоянии он может изменить свои планы относительно нас с Козловым. И все равно — успокоилась. Просить его о чем-то, уговаривать было бесполезно, и я его ударила.

— Чем? Тоже биноклем?

— Нет. Ручкой от лебедки. Сумка с ней как раз у меня под рукой была. Чистый ко мне спиной стоял, и я ударила его по затылку. Костя повалился на бок, на палубу, и скатился в воду.

— Спасать его ты, конечно, не кинулась.

— Может быть, и кинулась бы, но в меня вцепился Козлов.

— Так, а этот чего хотел? — я посмотрел на Петю, продолжавшего пить и закусывать.

— Он рехнулся. Просил не убивать его. Обещал отдать мне все золото капитана Кидда. Я пыталась его успокоить, но он не слушал, у него на языке и в мозгах было только одно — золото. Он обнимал мои колени, кричал. И я сказала: делай что хочешь! Я думала, он успокоится, а Петя прыгнул в воду и рванул к берегу. Я звала его, но он даже не оглянулся.

— Картина маслом, — процитировал я киноначальника одесского УГРО Давида Гоцмана. — Остались последние мазки. Что ты сделала с ручкой лебедки?

— Кинула в воду.

— Почему не включила радиобуй?

— Я не сразу о нем вспомнила. А когда вспомнила, Козлов был уже далеко.

— А при чем здесь Козлов?

— Я подумала: что он скажет спасателям? Я ведь не знала, что он уяснил из случившегося, что осталось в его памяти, а что прошло мимо. Вдруг там такая чехарда, что он во всем будет винить меня — во всех смертях, во всех бедах. Как мне потом отмыться? И я подумала: что надо сначала поговорить с ним, а уж потом...

— Но сейчас-то буй работает?

— Я включила его, когда мы с Федором вернулись на берег. Он вон там.

Шелестова показала на большой камень, который с трех сторон омывала вода.

— А принесла ты его сюда...

—...после того, как вытащила тебя. Я ведь тебя, Андрей, тоже не сразу заметила. Тебя за камни унесло, а уж потом к берегу прибило.

Я задумчиво кинул в рот несколько орехов в шоколаде.

— Какие же вы, женщины, все-таки коварные существа, — с горечью проговорил я. — Умеете наводить тень на плетень. И врете так легко, что аж завидно. Как ты утром сказала? «Напомним о себе миру». Знала, что сделать это мы не сможем, а сможешь только ты. Но ведь сказала!

— Я ждала, что вернется Козлов, — угрюмо и как-то потерянно произнесла Мила.

— А что может с победой и окровавленными руками вернуться Джон, ты это в расчет не брала?

— Сначала я о нем просто забыла, а потом, уже утром, подумала, что если он до сих пор не вернулся, значит, что-то случилось. К тому же мне интуиция подсказывала, что он не вернется.

— А что тебе интуиция подсказывает насчет того, что мы с Федором, а может, и с Петей, если очухается, расскажем португальским служителям порядка? Ведь они станут допытываться, что здесь произошло. Что мы расскажем, Федор?

Полуяров был притихший, даже пришибленный какой-то. Во время нашего разговора с Шелестовой он почти рта не раскрывал, только переводил глаза с меня на Милу, с Милы на меня. Мой вопрос заставил его вздрогнуть. До этой минуты, так уж получилось, все решения принимались за него, они от него не зависели, он был слушателем — и только. Теперь положение изменилось. Я предлагал ему разделить ответственность. Как решим, так и будет. С Милой и нами.

— Значит, они скоро прилетят, — начал он неуверенно. — Спасатели. Надо обсудить, что мы им скажем. — Он помолчал. — Хорошо, что мы не тронули Джона. Очень натурально смотрится.

У меня отлегло от сердца. Правильным путем идете, товарищ!

— А Костя... — Федор посмотрел на холмик, который укрыл Чистого. — Он свою судьбу сам выбрал. Петю вот жалко.

— Должен оклематься, — уверенно сказал я. — Только пусть это произойдет дома, в Москве, так?

— Так. — Федор наклонил голову в знак согласия и сказал Миле:

— А ты молодец. Я бы не смог.

Со стороны моря послышался стрекот мотора. Сначала тихий, он постепенно становился все громче. Вертолет с яркой маркировкой на фюзележе приблизился к берегу и завис над «Золушкой». Потом направился к нам. Через стекло кабины мы видели пилота, который махал нам рукой. Потому что мы махали ему.

Затем вертолет накренился и полетел вдоль берега. Пилот выбирал площадку для посадки. Но места здесь иссеченные, камни да глыбы, на поиски у него уйдет минут десять, не меньше. А потом понадобится еще минут двадцать, чтобы дойти до нас. В общем, полчаса у нас есть. Должно хватить, чтобы мы обо всем договорились. Не хватает еще запутаться в показаниях.

Мы опять опустились на камни. Теперь мы сидели голова к голове, ну, чисто заговорщики. Еще бы Петю сюда, и вся уцелевшая компания была бы в сборе. Но Козлов не обращал на нас никакого внимания. Вытянувшись в струнку, он смотрел вслед вертолету и пел во все горло:

— Белый парус надежды, черный парус беды!

Все это случилось очень давно. Год назад. А кажется, что вчера. Впрочем, иногда мне кажется, что прошло лет десять. А иногда, что этого вовсе не было. Но — было!

С островов Спасения нас переправили на Мадейру, в ее столицу Фуншал. Там мы провели больше недели, отвечая на бесчисленные вопросы дознавателей. В итоге они остались удовлетворены нашим слаженным хором и признали нас жертвами стихии, а Джона Дудникоффа и Константина Чистого — жертвами стихии и стечения обстоятельств.

Мы отправились в Москву. Все четверо. Медики не видели причин отказывать в перелете Козлову. Он вел себя как совершенно нормальный человек. Его только не надо было спрашивать о том, что произошло в день кораблекрушения. Во-первых, он все равно ничего не помнил — ничегошеньки, как корова языком слизнула. А во-вторых, мрачнел, глаза его наливались кровью, и Петя вновь превращался в тихого сумасшедшего.

В Москве тоже было разбирательство, но протекало оно как-то вяло и не слишком нам досаждало.

Мила занималась своими делами — что-то рисовала, лепила, дизайнерила, в общем.

Федор проявлял чудеса служебного рвения на радость Полу-ярову-старшему. Останки «Золушки» он продал какой-то фирме из того же Фуншала.

Петя усердно трудился в своем Департаменте природопользования и охраны окружающей среды. О кладах он больше не заикался. Совсем остыл или на время — время и покажет.

Я вернулся в свою редакцию. Мила помогла мне с кое-какой денежной подработкой, так что вкалывал я до седьмого пота. Мне нужны были деньги, и меньше чем через год у меня была необходимая сумма. Пятьдесят процентов. Вторую половину внесла Шелестова. Таким образом, мы стали компаньонами, а в ближайшем будущем еще и совладельцами девятиметрового шлюпа, который под белыми парусами надежды поведем через Атлантику в Европу. Возможно, по пути мы кое-куда завернем...

А не надо швыряться картами! Неужели вы подумали, что я оставил тот вчетверо сложенный лист в какой-то яме на острове Селваженш-Гранди?

Александр ЮДИН

СИМПАТИЧЕСКАЯ МАГИЯ