Без таблеток.

Утром, замыв кровь, я подобрал валявшуюся на полу веревку и снова чуть не упал — у меня закружилась готова. Мебель перестала водить хоровод только после того, как я швырнул веревку на полку в кладовке.

Дочь, приехавшая через два дня помочь убрать квартиру, укорила меня в том, что ведро на кухне уже завонялось. Я вынес пакет с мусором, побрился, пшикнул на подбородок одеколоном и понял: в моей жизни теперь не будет запахов.

Мысли о самоубийстве пришлось оставить. Даже если бы я бросился под поезд, все равно каким-то чудом остался бы жив. Но быть бессмертным калекой мне не хотелось.

* * *

Этот кошмар продолжался три года. Потом я понял: все, больше не могу.

Передавать чудесный дар дочери или сыну я не стал. Такого и врагу не пожелаешь.

Перед отъездом я позвонил Маринке, мы встретились.

— Я уезжаю в Крым. Ты знаешь, где меня можно найти. Я буду ждать тебя. Ровно неделю.

— Я не приеду. Прости. Так получилось.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Спасибо тебе за все. Я тебя никогда не забуду.

— Я тебя никогда не увижу.

Мы обнялись, поцеловались — почти как тогда, в разгар нашего романа.

Маринка улыбнулась — грустно, нежно. Повернулась, застучала каблучками.

Я смотрел ей вслед.

Но Маринка не оглянулась.

* * *

Я сидел на большом желтом полотенце, смотрел на море и вспоминал последний поцелуй, последнюю улыбку любимой.

Прошла неделя. Маринка не приехала. Да и не обещала ведь.

Прости. Так получилось.

Неподалеку две девушки установили этюдник и начали писать картину. По очереди. Одна из них, блондинка, выглядевшая немного старше подруги, часто улыбалась.

Как Маринка.

Вскоре я понял, что художницы не подруги, а мать и дочь. У них были похожие фигуры, они одинаковыми движениями рук поправляли прическу, только цвет волос был разный.

Из расположенной неподалеку воинской части привели взвод солдат. В воду они заходили группами, старший стоял на берегу и внимательно следил за купающимися.

Как за детьми. Но все правильно: он отвечает за жизни этих мальчишек; в море всякое может случиться.

Потом служивые начали играть в волейбол, а человек пять расположились вокруг этюдника. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по улыбкам художниц, внимание парней им нравилось.

Какой-то юноша постелил полотенце в двух метрах от меня, сел, обхватил руками колени. Лицо у него было миловидное, скорее девичье, чем мужское. Может быть, поэтому он отпустил бородку. Жиденькую — волосы на его лице росли плохо.

Молодой совсем. Лет двадцать, не больше. Я его уже видел два дня назад — такие лица запоминаются.

Минут десять мы молча смотрели то на море, то на художниц.

— Почему вы все время один? — спросил юноша, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Так получилось. А вы?

— У меня пока нет девушки, — солгал он. — Но послезавтра приедут друзья, будет с кем повеселиться.

Я поднял камешек, серый, ничем не примечательный, бросил его в воду.

— Отчего вы такой грустный? — не унимался юноша.

— Оттого, что она... неизбывною, терпкой печалью напоила меня допьяна.

— Вы поэт? — удивился непрошеный собеседник.

— Нет. Мне имя — Марина, мне дело — измена. Я — белая пена морская.

Услышав имя моей любимой, юноша смутился. Совсем как девушка.

— Не поэт, а говорите стихами.

— Это не мои. Как вы узнали меня? По фотографии?

Парень смутился еще сильнее, покраснел и не ответил.

Он.

А Маринка говорила, что ей нравятся мужчины с сильным характером. Не такие, как я. Вкусы изменились?

Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать.

Жалко парня. Молодой совсем.

— Вы знаете, что ваша любовь может стать последней?

Он гордо вскинул голову. Через реденькую бородку просвечивало небо.

— Настоящая любовь и должна быть единственной.

— Вы правы. Но редко какому Ромео удается найти свою Джульетту. Почти никому. Не удалось это — пока! — и вам.

Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!

— Откуда вы знаете? — перебил юноша, снова пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Но шансы еще есть. Не стоит от них отказываться. У вас впереди — целая жизнь. Еще встретите... ту, которая тоже умеет любить по-настоящему.

Солдаты потянулись от моря к обрыву над пляжем, где было сложено их обмундирование. Младшая художница увязалась за ними. Мать, аккуратно накладывая мазки, не забывала поглядывать на дочь.

— Я уже встретил, — признался юноша.

— Нет. Вам только кажется.

Он еще что-то говорил, но я его не слушал. Отчего-то вспомнилась песенка студенческих времен.

— Видишь, я стою босой перед Вечностью?

Бородатый мальчик понял, что вопрос риторический, и промолчал.

Я встал, направился к блондинке, стараясь ступать на песчаные островки, а не на гальку и обходя кучки водорослей.

Когда-то я любил их запах, этот концентрированный аромат моря.

День готовился уйти, уступая берег вечеру, но солнце еще не покраснело от стыда из-за того, что скоро сбежит, спрячется от наступающей с востока ночи за недосягаемый для людей горизонт.

— Вы ничего не хотите мне подарить? — крикнул вслед юноша.

— Нет.

Он только что получил подарок. Не бессмертие — жизнь. Когда-нибудь парень поймет это.

Единственное, что я могу сделать для ее счастья, — это уйти, тихо и незаметно.

Интересно, там, куда попадают души людей, отказавшихся от бессмертия, мы встретимся с Маринкой через несколько земных лет? Пусть даже десятков или сотен? По сравнению с вечностью — это скоро.

Я ведь все равно люблю ее.

Она... необыкновенная. Альтруистка и эгоистка, добрая и безжалостная, непредсказуемая в каждом жесте, каждом шаге.

На этюде, выдержанном в классическом стиле, уже узнавалась гора, возвышающаяся над пляжем. Ее цвет был желто-песочным, море, как и полагается, темно-синим.

— Здравствуйте. Романы довольно часто пишут в соавторстве, но чтобы картины...

Блондинка подняла глаза, улыбнулась, поправила волосы.

— Мы с дочерью тоже делаем это впервые.

— По-моему, у вас неплохо получается. Не спорите из-за оттенков?

— Я пишу море и небо, моя соавторша — пляж и берег. Не о чем спорить.

Дочь направилась было к нам, но, увидев рядом с матерью незнакомого мужчину, повернула к морю.

— Мам, я искупаюсь.

— Далеко не заплывай!

— Не волнуйся, я вдоль берега.

Дождавшись, пока художница вновь посмотрит на меня, я сказал:

— Вы пишете Воду и Воздух, дочь Землю, надо всем этим — Огонь солнца. Четыре стихии.

— Есть еще пятая — Жизнь.

— К сожалению, она не вечна, в отличие от других стихий.

— В этом и трагедия. Не жизни — каждого человека, осознавшего свою смертность.

Я подумал, что это даже хорошо — плыть к солнцу, источнику Огня, а не к темной, постепенно исчезающей грани между Водой и Воздухом. Плыть не прочь от Земли, но так, словно у меня снова есть цель.

Разве тыне чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

— Сударыня, хотите, я подарю вам бессмертие?

Сергей БОРИСОВ

ЧЕРНЫЙ ПАРУС БЕДЫ

Глава первая

Все. Приплыли.

Я тряхнул головой, но чище и просторнее в ней не стало. В глазах суетились какие-то мушки, и почему-то серебряные, с отливом. А во рту... во рту было такое, ну, как бы сказать? Словно кошки нагадили, но не по-большому, а по-маленькому. И еще эта шишка на затылке...