Ох уж эти ее решения... Всегда неожиданные, чаще всего преждевременные, иногда безжалостные. Я много раз просил ее не торопиться, ведь жизнь сама все расставляет по своим местам. Но у Маринки — мужской характер, и она почему-то гордится этим.

— Пожалуйста, не ставь на свое решение печать окончательности! Все еще может измениться! Ты поймешь, что тоже любишь меня!

— Нет. Я уже поняла, но — противоположное. Пожалуйста, прости меня... за все.

— Не прощайся! Мы еще будем встречаться!

— Конечно! — улыбнулась Маринка, и я чуть не задохнулся от нежности. — Но как друзья. Едем, как раз экспресс подошел.

В автобусе я продолжал уговаривать Маринку не уходить от меня, хотя бы до тех пор, пока она не влюбится в кого-нибудь другого. Из многих сказанных нами слов запомнилось немногое.

Главное.

— Ты хочешь, чтобы я встречалась с тобой из жалости? Разве это не унизительно для тебя?

— Нет. Я готов на все, лишь бы ты была со мной.

— Я и буду с тобой. Но не твоей гёрлфренд, а просто подругой — надежной, преданной, вечной.

А еще запомнилась фраза: «Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!»

Проводить до дома, в котором я столько раз бывал, Маринка себя не позволила. Наверное, догадывалась, как горько мне будет уходить, не побывав в ее уютной, такой милой и женственной квартире.

Прощальный поцелуй — в краешек губ.

Лучше бы его вовсе не было.

* * *

Проснувшись на другой день утром, я, как обычно, обрадовался новому дню, предстоящей встрече с Маринкой, и лишь через секунды вспомнил о нашем вчерашнем разговоре.

Солнечные зайчики, кравшиеся по линолеуму от пианино к шкафу, стали черными.

Такое же чувство я испытал, когда получил телеграмму о смерти отца. Билетов на самолет не было, поезд отправлялся утром и шел почти сутки, но я успевал. Проснувшись по будильнику, я не сразу вспомнил, что мне не на работу идти, а на похороны ехать. И с трудом удержался от слез.

Вот и теперь я вспомнил о Маринке так, словно вчера навсегда потерял родного, бесконечно любимого человека.

Эдик обманул меня, сказав, что душа останется моей собственностью. Вместе с Маринкой из моей жизни ушла и часть души. Теперь я точно знал, где она прячется в теле человека, почти физически ощущал, что за солнечным сплетением появилась пустота, заполнить которую может только Маринка — если вернется ко мне. Но она не вернется, а пустота не исчезнет, не затянется, словно рана. Нет, отныне она будет со мною, во мне — всегда.

Потом мы с Маринкой еще не раз встречались — как друзья. Иногда мне казалось, что она права: то, что было между нами, — всего лишь искушение. Но стоило мне ее увидеть или даже просто поговорить по телефону, как любовь вспыхивала с новой силой.

Я пытался забыть Маринку, неделями и даже месяцами избегал встреч. Но потом не выдерживал, звонил, чтобы просто услышать ее голос, или приезжал туда, где мог увидеть... любимую.

И каждое утро вспоминал о Маринке так, словно вчера она умерла.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Маринку никогда не интересовали мои чувства, мои желания. Она всегда прислушивалась только к своим. Почему я раньше не замечал этого?

Потому что на мою долю выпала ослепительно яркая любовь.

Я похудел на десять килограммов. Не будь у меня дара бессмертия, все наверняка закончилось бы инфарктом или инсультом, как минимум язвой.

Но бессмертные не болеют.

Москвичей пугали калифорнийским гриппом. В метро многие надевали маски, ходили слухи, что заболевшие буквально сгорают за два-три дня.

Я завидовал умершим.

Заснуть я мог только после двух таблеток снотворного.

Маринка сочувствовала мне.

— Хочешь, я перестану тебе писать, звонить? — спросила как-то она. — Может быть, так тебе будет легче забыть меня? Не могу смотреть, как ты мучаешься!

— Вернись ко мне.

— Нет. Потом тебе будет еще труднее. Я ведь не смогу с тобой долго быть. Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать. А с тобою... ничего нового уже не будет.

Да, ничего нового, кроме своей любви — последней, безрассудной, безответной и потому отчаянной, — я предложить Маринке не мог.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Работать я тоже не мог. Целыми днями сидел в кресле, игнорируя телефонные звонки. Вспоминал наш первый поцелуй, парк, в котором мы гуляли, словно дети, взявшись за руки, жаркие зимние ночи, ни одна из которых не повторяла предыдущую. Дела фирмы меня совершенно не интересовали; она была на грани банкротства, пришлось передать бизнес сыну. Нужда ездить в офис отпала, и я целыми днями бродил по квартире или по улицам, бормотал стихи, даже пел. И сходил с ума при мысли о том, что моя любовь навсегда осталась в прошлом, больше никогда ничего подобного не будет.

Изредка мы виделись с Маринкой у наших общих друзей. Она, как всегда, была жизнерадостна и энергична. Улыбка не сходила с ее лица. Со мною она вела себя так, словно между нами ничего не произошло — ни до моей поездки в Крым, ни после.

Однажды я спросил у Маринки, получила ли она наследство Эдика.

— Он сказал тебе об этом? — удивилась она. — Нет, я отказалась. Ты же знаешь, я человек нематериальный. Конечно, деньги для моего нового проекта очень пригодились бы. Но родственники так просили и так ненавидели и меня, и Эдика... Им недолго пришлось меня уговаривать. Не люблю, когда меня ненавидят.

Да, Маринка была равнодушна к деньгам, комфорту, славе — ко всей той мишуре, о которой обычно мечтают женщины. Все, что ей было нужно, — это любовь окружающих. И ее она получала сполна — не только от меня.

— Найди и ты себе женщину, — посоветовала как-то Маринка. — За тебя любая пойдет.

Да, иногда я ловил на себе заинтересованные взгляды из-под накрашенных ресниц, но сама мысль о том, что в постели со мною будет не Маринка, а другая женщина, убивала всякое желание ухаживать за кем-то.

— Мне нужна только ты.

Маринка не ответила, только укоризненно покачала головой.

Смотреть на губы, которые я никогда не буду целовать, было невыносимо.

Впрочем, иногда я целовал Маринку — во сне. Сны были яркими, цветными. Но даже там, где души гуляют по ночам, оставив свои бренные тела-темницы, мы не были близки — нам всегда кто-то мешал.

Я вычитал в соннике, что поцелуй означает измену. Однажды, проснувшись и все еще ощущая прикосновение нежных губ Маринки, я догадался: у нее появился новый бойфренд. Но не верил этому, пока не увидел Маринку в «нашем» парке с каким-то высоким, модно и дорого одетым мужчиной. Они шли, взявшись за руки, Маринка смеялась, лукаво поглядывая на спутника, он пыжился от гордости. К счастью, они были так увлечены друг другом, что не заметили меня.

Лишь в тот день я понял, какой смысл Маринка вкладывала в слово «прочувствовать».

Оказалось, неизбывная пустота в груди была лишь предвестником той бури, которая разыгралась над развалинами моей души после этой встречи. Думать о том, что рядом с моей любимой, ласкает теперь ее по ночам Другой, было настолько больно, что я не выдержал и вечером сжевал, словно драже, все оставшиеся в аптечке таблетки снотворного.

Рвота была такой мучительной, что только через два дня я немного пришел в себя — но лишь за тем, чтобы вспомнить: сегодняшнюю ночь Маринка снова проведет с Другим.

Я отыскал в кладовке альпинистскую веревку — память о студенческих походах — и пошел в туалет. Труба должна выдержать вес тела, надо только правильно закрепить...

Очнулся я от яркого света. Прямо в глаза светила лампа. Сколько времени прошло, прежде чем я понял, где нахожусь и что произошло, не знаю. С трудом поднявшись, я обнаружил на полу в прихожей большое пятно крови — при падении я ударился головой о дверь туалета, так и не успев открыть ее.

Слабость была такая, что, с трудом добравшись до постели, я рухнул на нее и заснул, не раздеваясь.