— Не пытайтесь меня поймать, — сказал дядя Том. — Я ничего не говорил вам, это вы морочили мне голову романом своего приятеля. Кстати, как он там собирается доказывать весь свой этот блестящий замысел?

— В том-то и дело, что он просто ума не приложит, — сказал Дик доверительно. — Я и подумал: может, вы сможете мне помочь.

— Э-э, нет, — хитренько улыбнулся дядя Том. — Это доказать нельзя. Разве что через сообщника.

— Сообщник умер, — сообщил Дик. — В прошлом году.

— В самом деле? — удивился дядя Том. — Ну, тогда и вовсе никакой надежды нет. Пусть ваш приятель лучше напишет, что у Стрельца были смягчающие обстоятельства. Например, сначала он хотел свалить вину на другого Стрельца, но потом устыдился. Или та крупная сумма, которую он отдал на благотворительность — совершено анонимно. Или то, что Стрелец кое-что знал о том, откуда взялись деньги на уставный капитал этого вашего «Альфа-банка» — ведь вы, кажется, так его назвали.

— Не я, а мой приятель, — поправил Дик.

— Или что деньги он хотел взять не для себя, а для своих родных... Кстати, надеюсь, вы не собираетесь рассказывать свою сказочку моему племяннику Томасу, — сказал дядя Том, в первый раз проявляя признаки беспокойства.

Дик пожал плечами.

— Еще не знаю. Не решил.

— А впрочем, рассказывайте, — махнул вдруг рукой дядя Том. — Томми никогда не поверит вам.

— Да, я тоже так думаю, — кивнул Дик Уиллет.

— Могу вас утешить, — сказал дядя Том медленно. — Я уверен, что если бы ваш приятель ввел этого самого бескорыстного сыщика на страницы своего романа пораньше, то никакой Стрелец не ушел бы от него.

— Благодарю вас, — неизвестно почему сказал Дик.

В дверь постучали, появилась Джеки.

— Томми пришел, стол накрыт, — сказала она. — Детей я уже накормила, так что прошу вас к столу, пожалуйста.

Дик поколебался немного, потом, решившись, кивнул.

— Я не голоден, Джеки, — сказал дядя Том. — Я лучше посижу с малышами, пока вы будете ужинать.

Дик прошел в просторную кухню и пожал руку Томаса Клейна, который приветливо поднялся ему навстречу. За ужином Томас очень удивлялся, что у дяди есть еще какие-то знакомые, о которых он ничего не знает. Дик больше помалкивал и наблюдал за ним. Бездоказательные обвинения, которые все равно не помогли бы наказать виновного, могли разрушить в один миг жизнь этого милого человека, который, несмотря на богатство, много работал и имел большую семью. Пусть Бог простит его, но у него, кажется, не хватит духу.

Поблагодарив за ужин, Дик Уиллет сказал хозяевам, что спешит, попросил не провожать его и поднялся. Медленно направился он к входной двери. У простенка, перед гобеленом, стоял дядя Том — на каждой руке по близнецу, рядом в высоком детском стульчике малышка.

— Вот это знаки Зодиака, они властвуют над людьми, — говорил дядя Том. — Вы оба родились под знаком Рака, — он слегка встряхнул близнецов. — Прекрасный знак! Аты, чудо курчавое, — под знаком Льва, — и он ласково поглядел на девочку. — Знаков Зодиака всего двенадцать. Это самое лучшее число на свете, запомните его! Есть даже специальное название — дюжина! Запомните это прекрасное слово!

— Дю-жи-на, — зачарованно пропели хором близнецы.

— Дю-зи-на, — прошепелявила малышка.

Дик Уиллет бесшумно открыл дверь и вышел.

Владимир ГУСЕВ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

И на зависть даме с именем Вечность

Мы с тобой целуемся у ворот, Д. Кимельфельд

Мужчина сидел на брегу моря и смотрел на закат.

Еще он время от времени, когда купающихся не было поблизости, бросал в воду камешки.

Вторую неделю я приходил на этот пляж. Вторую неделю мужчина сидел или полулежал на потрепанном покрывале и возвращал морю потерянную им во время недавнего шторма гальку.

Ты сразу узнаешь его — по смертельной печали в глазах.

Мне не нужно заглядывать мужчине в глаза. Бессильно поникшие плечи, склоненная — перед судьбою, перед неизбежным? — голова...

Его зовут Эдик. Но знакомиться вам не стоит. Так будет проще и тебе, и ему.

Берег, утомленный дневными заботами, медленно отворачивался от солнца. С нудистского пляжа потянулись отдыхающие. Две девушки, все еще без лифчиков, о чем-то щебеча, прошли прямо перед мужчиной. Но он не поднял голову, не полюбовался стройными телами, упругими грудями, миловидными личиками.

Он. Эдик. Но знакомиться мы не будем.

Я подошел, стараясь ступать босыми ногами по песчаным проплешинам, а не по гальке. Аккуратно постелил большое желтое полотенце метрах в двух от мужчины, сел, уставился на море.

Он скосил глаза, но ничего не сказал, хотя мог бы и возмутиться: что, другого места не нашел?

На этом все еще диком пляже, без кафе и шашлычных, и днем-то бывает немного людей, а к вечеру вообще становится пустынно. И вдруг — непрошеный сосед. Что ему, то есть мне, надо?

Но мужчина был настолько равнодушен ко всему — морю, девушкам, вообще к жизни, — что никак не среагировал на вторжение в его одиночество.

Он.

Вот тебе на всякий случай фотография. Смотри, не ошибись!

Не ошибусь. Уже не ошибся.

Я смотрел на море и думал о том, что именно здесь, как нигде, столь очевидной становится извечная борьба и любовь четырех стихий. Ветер задирает воду и выбивает песчинки из обрывистого берега. Волны гасят ветер. Отняв у Воздуха часть энергии, Вода то нападает на Землю, то ластится к ней. Суша, защищаясь, изредка обрушивает в море глыбы, часть своей плоти. И Вода, и Воздух завидуют ее силе, спокойствию, твердости. Земля тоскует по изменчивости, подвижности, летучести этих двух стихий. А энергию всем дарит неистовый Огонь, вечный и щедрый, не получая ничего взамен.

— Люблю смотреть на закат, — сказал я минут через десять. — Есть в нем что-то невыразимо печальное и в то же время обнадеживающее. Сегодняшний день умирает, но завтра родится новый. И все надеются, что он будет лучше, чем прошедший.

— Не для всех он настанет, новый день, — разжал мужчина плотно сомкнутые губы.

— Никому не дано знать, настанет или нет.

— Некоторым — дано! — усмехнулся он.

Его усмешка была чем-то похожа на красный перец — красивая, но жгуче-горькая.

У него замечательная улыбка. Жаль, что она умрет вместе с ним.

Жаль.

— Не позавидуешь таким, — не удивился я и процитировал: — «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, дабы я знал, какой век мой».

— Плохо, когда кто-то сам назначает себе число дней.

— У вас депрессия?

— Нет. Любовь.

— Это может быть еще хуже. Но ведь «на то она и первая любовь, чтоб вслед за нею шла очередная»?

— Очередной не будет. У меня была — последняя.

Он поднял камешек, серый, ничем не примечательный, швырнул его в море. Недалеко, без удали.

Я понимал: отбрасывал он не камешек. И даже не последнюю любовь. Нет, все было гораздо печальнее.

Он отбрасывал жизнь.

— Не бывает последней любви, есть только первая. И каждая следующая — тоже как первая. Если она настоящая, конечно.

— Что вы знаете о любви, молодой человек! — усмехнулся мужчина и бросил еще один камешек, на этот раз далеко.

Давно меня так не называли.

— Каждый считает, что именно его любовь — самая сильная и неповторимая. Если она случается, конечно.

— Вот вы сейчас — влюблены?

Мужчина наконец повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, бездонные, как небо, и такие же пустые. Жизнь уже ушла из них.

— Нет, — солгал я.

— Но надеетесь влюбиться в ближайшее время, так ведь?