— Вот это с удовольствием. Итак, мы сегодня здесь собрались, поскольку случившееся близко затрагивает всех присутствующих. Прежде всего я обязан отчитаться перед своим клиентом, — Пьер сделал в сторону Хохолка легкий полупоклон, насколько это позволял прочно угнездившийся у него на коленях Фантомас. — Думаю, что я теперь знаю практически все, хотя несколько позиций остались невыясненными.

— Так вы нам расскажите, — предложил Хохолок, глядя почему-то на Терезу. — Может быть, по ходу дела кто-то что-то сможет уточнить.

— Хорошо, — согласился Пьер. Как раз на такой сценарий он и рассчитывал. — Итак, Ульяна Лунаева... Присутствующие ее хорошо знают, за двумя исключениями: я и мой клиент никогда в жизни ее не видели. Дунаева была близкой подругой Елизаветы Александровны и Серафимы, а Тереза Марковна была их преподавателем во время учебы в институте. Дунаева беспокоила ее. С самого начала она понимала, что в ней есть что-то пугающее и неприятное.

Тереза молча наклонила голову.

— Однако Дунаева была превосходной студенткой и отлично закончила институт, после чего, вместе с одной из своих подруг, занялась соответствующим бизнесом. У нее были несомненные деловые способности, добросовестность и методичность Серафимы и ее поддержка стали большим подспорьем. Елизавета Александровна также помогала обеим, дела шли хорошо. Но я думаю, что все это время, осознанно или бессознательно, Дунаева искала какой-то возможности обеспечить себе безбедную жизнь или... дикую экспедицию.

— Какую дикую экспедицию? — удивился Хохолок.

— Откуда вы знаете? — устало спросила Серафима.

— Неважно, — уклонился от ответа Пьер. Ему рассказал о дикой экспедиции Гоша, и он вдруг испугался, что подведет парня. — Дикая экспедиция, Иннокентий Петрович, — это такая мечта. Ульяна Дунаева мечтала отправиться в дикую экспедицию — так она называла поездку в некий медвежий угол, любой.

— Улечка всегда говорила, — тихо вставила Лиза, — что хотела бы иметь достаточно денег, чтобы организовать за свой счет экспедицию. Ученых нанять, биологов, попасть в такие места, где людей почти нет, расположиться там на долгое время... Только денег на это очень много надо. Снаряжение и прочее, а потом у Ульки был бзик, что нанятым людям хорошо платить надо, иначе несолидно.

— У каждого из нас есть мечта, — сказал Пьер примирительно. — И если я составил себе правильное мнение о персоне Лунаевой, то она как раз из тех, кто не станет грезить понапрасну, а сделает все, чтобы претворить мечту в жизнь.

— Очевидно, несколько дефектная психика мешала ей жить в обществе, ее неосознанно влекло туда, где людей нет, — сказала Тереза. — Возможно, она сама себя боялась.

Пьер взглянул на обеих молодых женщин, но ни одна из них ничего не ответила на это, не стала защищать подругу. Ну что ж! В конце концов, Тереза Марковна хоть и не психолог, а социолог, значит, курс психологии слушала серьезный, ей виднее.

— Я не знаю, когда Ульяна Дунаева узнала о рукописи, поднятой с морского дна. Уверен только в одном: информация поступила от Цейского. Видимо, она совершенно случайно упомянула об этом в разговоре со своим американским другом Мэтью, ни о чем таком даже не думая. А может быть, рассказала ему именно потому, что он занимается сталью и сплавами, не имея в виду ничего особенного. Но американец, специалист по стали, понял все очень хорошо. Видимо, он и сказал ей, что можно озолотиться, если найдешь вторую часть рукописи. Или вообще окончание, потому что никто же не знал, из скольких листов состоял рецепт... Да, я же вам не сказал. Рукопись содержала рецепт изготовления драгоценной булатной стали.

— Вместе мы справимся, дружба — багдадской стали, — прошептала вдруг Лизка.

— Почему вы это сказали? — быстро спросил Пьер.

— Ульяна так говорила, помнишь, Симочка, когда мы еще в кафе сидели или после... Я тогда еще удивилась.

— Помню, — подтвердила Серафима. — А недавно она сказала... Я сижу и все про это думаю... она по какому-то поводу вместо «ехать в Тулу со своим самоваром» сказала «это все равно что в Индию сталь возить».

— Было такое. И еще, кажется... «Если сил тебе не жаль — мягче воска будет сталь», — процитировала Серафима.

— Значит, как я предполагал, Лунаева много поставила на эту карту. Она была занята только мыслью об этой неожиданной возможности. Именно с целью разыскать недостающую часть рукописи она и затеяла выставку «Сокровища затонувших кораблей». Это дало ей возможность, не вызывая абсолютно никаких подозрений, контактировать с серьезными коллекционерами и разыскивать то, что ей было нужно. Шансов было немного...

— Но и не так мало, — пояснил внимательно слушавший Пьера Хохолок. — Ведь не могли же листы находиться на разных кораблях!

— Именно так. Лунаева нашла рукопись в Пскове, в коллекции некоего профессора Бельчикова. Можно было бы выкрасть ее или прибегнуть к иным способам, но дело в том, что у нашей парочки была совсем другая идея. Я узнал по своим каналам, что Мэтью Стивенсон только что запатентовал новый вид стали. Патент ему выдали, сталь будут производить на том предприятии, где он работает, и Стивенсон будет получать ежемесячно солидный процент. Ну очень солидный. Слово «булат» нигде не упоминается. Конечно, специалисты мигом смекнули, что к чему, и поздравили коллегу, сказав, что он, похоже, открыл секрет знаменитых клинков, но тот в ответ лишь скромно потупился. Нет ни одного шанса что-либо доказать и хотя бы попытаться прижать его. Совершенно очевидно, что они не собирались никому сообщать, как именно достали рецепт. Выставка все равно уже организовывалась, ее надо было проводить, так что куда спокойнее и безопаснее было получить рукопись, не торопясь изучить ее и вернуть Бельчикову. Никому и в голову не придет связать запатентованную в Штатах сталь с выставкой «Сокровища затонувших кораблей» в Москве.

Лунаева, конечно, узнала о рукописи от Цейского. Как и где они познакомились, почему стали действовать вместе — этого уже никак не выяснишь. Но факт остается фактом. Лунаева приняла решение: использовать возможности Цейского и избавиться от него. Поэтому она стала готовить себе алиби — не она первая надеялась совершить идеальное убийство.

— Это раньше никому не удавалось? — спросил Хохолок.

— Думаю, что удавалось. Но ведь кто-то из великих так и сказал: идеальное убийство тем и идеально, что никто и никогда не узнает про него. Я не до такой степени идеалист и совершенно убежден, что масса убийц остались безнаказанными. И скорее всего, останется безнаказанной Дунаева. Забегая вперед, скажу вам, что никаких четких доказательств против нее нет.

Пьер уверенно называл преступницу только по фамилии, изменив своей привычке именовать всех по имени или имени-отчеству.

— А второй дом? — спросила Серафима.

— Само по себе — это не доказательство. Да, мы знаем и не сомневаемся, что она выстроила два одинаковых дома. Если вдруг на нее все-таки чудом падет подозрение в убийстве Цейского, хотя это казалось невозможным, обе подруги подтвердят с чистой совестью: она была с ними, причем совсем в другом месте. Обман, к которому она прибегла, требовал известной ловкости, но ничего невозможного в нем не было. Елизавета Александровна в пути всегда лежала на заднем сиденье с закрытыми глазами, а Серафима очень плохо ориентируется, да к тому же по требованию Дунаевой всю дорогу читала вслух документы. Думаю, что из осторожности она ехала по Москве всегда, в одну и ту же сторону — там легче запомнить место и названия улиц, если Серафима все-таки посмотрит в окно. Но потом она по Окружной или как-то еще объезжала и направлялась в один из домов. Отличный план. Никто не знал о ее знакомстве с Цейским, никто не знал об истинном значении рукописи.

Однако, узнав о предполагаемом визите на выставку Терезы Марковны, Дунаева запаниковала. Она знала, что Тереза Марковна многое замечает, и, как я подозреваю, понимала, что той удалось разгадать чутьем педагога истинную сущность своей студентки. Решив перестраховаться, Дунаева взяла из запасников какую-то другую рукопись и поместила ее на место той самой, экспоната номер двести четырнадцать. Заменить или хотя бы снять табличку ей и в голову не пришло, кто там что разберет, на этих бумажках!