— Нет, Олег, связаться они не могли. И не смогут. Я же рацию в ущелье выбросил. Она у них в красной сумке была. А связь с Петропавловском — через два часа. Успеем.
— Что Ивану-то врать будем?
— Это ты, Олег, сам сочиняй. Я буду больного изображать. Тем более что действительно у меня все болит...
Ивана Полупанова они увидели издалека. Заслышав шум двигателя, он выбежал встречать — со стороны долины могла появиться только одна машина. Правда, Иван ждал ее через пять дней. Но, как ему показалось, он сразу понял причину их приезда, увидев за лобовым стеклом перебинтованного и заклеенного клочками пластыря Николая.
— Поранился? Со скалы упал? Я же предупреждал... Давай, Олег, мы его в зал отнесем, на диван.
— Не надо на диван. Его к рации поближе надо.
— В кабинет?
— Именно, Иван, в кабинет. Он очень хотел сам в Москву пару слов передать. Личное послание... У тебя когда связь с Петропавловском?
— Через двадцать минут...
— Вот и хорошо... Помогай, Иван.
То, что Полупанов называл «кабинетом», больше походило на склад или мастерскую. Старенькая, похоже еще ламповая, радиостанция стояла у окна на шатком самодельном столе. А широкий топчан располагался рядом, в углу. И это было очень кстати.
Пока Николай очень натурально стонал на топчане и пока ждали момента связи, Олег сообщил Ивану об утреннем происшествии. О том, как Николай снаряжал порохом охотничьи патроны. И как ввалился в землянку Тигран, жаждавший покурить.
— И нет бы зажигалку взял. Так он за спиной встал и давай, дурак, спичками чиркать. И, конечно, искра в кучку пороха попала и... как шарахнет! Этому Тиграну только чуть ногу поранило. А Николая, видишь, всего посекло.
— А глаза? Как глаза-то?
— Зажмурил... но надо срочно в Москву. Мы прямо сейчас в аэропорт поедем.
— Но ближайший самолет только завтра.
— Будем ждать.
Иван, посмотрев на часы, надел наушники и начал щелкать тумблерами. Вот уже послышался привычный хрип, треск и шорох эфира. И сразу же прорезался знакомый вызов: «Коряки — шесть. Отвечайте. Центр готовит связь с Москвой. Прием».
Иван потянулся к микрофону, но рука его зависла в воздухе. Он увидел, как Николай сполз с топчана и сделал несколько неуверенных шагов вперед. Вот он судорожно взмахивает руками в попытке сохранить равновесие. Вот всем телом падает на стол, ломая его и увлекая за собой и рацию и пристегнутого к ней Ивана...
Снова уложив Николая, Олег бросился спасать рацию. Даже поверхностный взгляд на нее не мог не «обрадовать» — восстановлению не подлежит.
Олег собрался было успокаивать Ивана, но этого не понадобилось. Тот просто сиял и даже не пытался скрыть своей радости.
— Вот спасибо. Вот удружил, Николай. У меня никак рука не поднималась. Двадцать лет я с ней горе мыкал. Мне товарищ Дрожжин сразу сказал: «Брось ты, Полупанов, эту рухлядь. Я тебе новую поставлю. Японскую. Спутниковую». А как ее бросишь? Работает ведь, зараза... Теперь уж все, спеклась... Как думаешь, Олег, быстро Дрожжин новую связь поставит?
— Как только сможет, так и поставит.
— Удивительный он человек, Дрожжин-то. Все сам знает, все умеет. Космическая связь — пожалуйста... Он сам-то — не с космосом связан?
— Раньше не был... А сейчас, я думаю, налаживает отношения.
— Да... Вы, Олег, отдыхайте, а я пойду готовить встречу. К вечеру гости будут. Как рация из строя выходит — через три часа жди... Опекают нас. Берегут... Полковник и сам наверняка приедет — очень ему моя банька нравится...
Но они уехали почти сразу. Николай еще немножко постонал, требуя срочно врача, и они быстро собрались. Не стали даже обедать, но по просьбе больного загрузили в машину полновесный сухой паек.
Встреча с полковником и его группой не входила в их планы. А значит, дорога на Елизово и в Петропавловск для них была закрыта. Более того — сегодня вечером, когда все станет ясно, их будут искать в аэропорту, а завтра — везде, по всей Камчатке. Надо думать, что у местной милиции опыт подобных операций был. Беглых здесь хватало...
Через час свернули на проселочную дорогу, которая вела на запад, к Охотскому морю. Позади остались горные перевалы и начинался настоящий сосновый корабельный лес. Все это очень отличалось от восточной части полуострова — холмистой, с редкими рощами каменной березы и корявой камчатской сосны.
Поселок Апача им удалось миновать по объездной дороге. Но впереди до портового поселка Болыперецк было еще два-три населенных пункта.
Они свернули в лес и остановились, увидев впереди хутор — добротный сибирский дом за высоким забором. Других строений, кроме бани и сарая, рядом не было. Хозяйство такое же, как у Ивана Полупанова, но поменьше. — не особняк с комнатами для приезжих москвичей. Но и здесь могла оказаться рация. И если хозяин предупрежден, информация о проезжавшем мимо окон крытом грузовике могла быстро достичь Петропавловска.
Они остановились на старых лесоразработках. На краю поляны даже стоял ветхий сарай с дырявой крышей — временная контора лесорубов.
Преображение милицейского грузовика не заняло много времени. Прежде всего, сняли брезентовый верх, а кузов с открытым задним бортом был заполнен разнокалиберными бревнами, найденными в сарае ржавыми бочками, дырявыми ведрами, ящиками... Завершая процесс, Олег изукрасил машину глиной, мазутом, сосновой смолой. В получившемся транспортном средстве никто не смог бы узнать ухоженную гостевую машину. В лучшем случае — совхозный мусоровоз.
Но в полном объеме это проблему не решало. Они это хорошо понимали. Не было документов на машину. Их паспорта тоже не прибавляли уверенности — первая же встреча со стражем порядка могла окончиться кутузкой. Но главное — Николай. Его лицо и руки представляли собой сплошную «характерную примету».
Когда они расположились в тени сарая и начали жевать сухой паек — красную икру с галетами, — Николай сам заговорил об этом:
— Завтра сложный день предстоит... Я просто чувствую, что сейчас они все у Ивана собрались. Наши друзья с Тимановских источников прибежали, менты приехали. Ножками стучат, ручонками размахивают... А через два часа они будут в Петропавловске. И полетят во все стороны депеши: «Задержать троих. Двое — без характерных примет. А у третьего — все на лбу написано».
— Загримируем...
— Глиной? Нет, Олег, меня лучше в кузове в мусор закопать. Да там и оставить... Шучу! А помните, как я вам в автобусе о словечках всяких рассказывал?
— Помним... Аты что, Николай, — лингвист?
— Нет, я настоящий банкир. А со словечками это у меня хобби такое.
— А за Дрожжиным гоняться, это тоже хобби?
— Да, Олег. Я такой разносторонний... Так я об этих словечках. Вот сказал я вам, что у меня все на лбу написано. Откуда это пошло? Невежды. Это при Екатерине и еще раньше всяким там беглым бунтовщикам на лбу букву «Б» выжигали. Клеймили позором... Нет, ребята, лингвистика очень полезная вещь. Нервы успокаивает. Вот сегодня утром привязали меня к столбу, все болит, да и вообще, думал — конец. Мне бы о вечном думать, а я фразочки составляю. Примерно так: «Игра шла по гамбургскому счету, но потерпел ты, Николай, фиаско. Вот и стой теперь как вкопанный». Что, сообразили? Я сразу три выражения зацепил.
— Нет, Николай, не сообразили. Мы же невежды. Просвещай.
— «Гамбургский счет» придумали цирковые борцы в прошлом веке. На них тогда ставки делали, а они весь год дурили публику. Заказные игры. А в один день собирались в Гамбурге и тайно боролись, но уже во всю силу, честно, по гамбургскому счету... Теперь — о фиаско...
— Это я знаю. Я вспомнила, — весело перебила его Настя. — Это в Италии было. Известный певец вылез на сцену пьяный и с бутылкой в руках. Его освистали. А он как заорет: «Все из-за тебя, фиаско». Бутылка по-итальянски — фиаско. Верно, Николай?
— В общих чертах. Это не певец был, а комендант. Арлекино... А вот выражение «стоять как вкопанный» ты, Настя, точно должна знать. Невесте положено... При царе Алексее, отце Петра Первого, жен, убивших своих мужей, прямо на Красной площади по пояс в землю закапывали... Навсегда...
