Итак, я беспрепятственно поднялся по ступеням парадного, украшенного барельефом Георгия Победоносца, дворцового входа. Однако стоило мне дойти до середины первого зала, как двери за моей спиной с треском захлопнулись, а недвижные до сего момента иллюзорные рыцари сорвались со своих мест и мигом взяли меня в кольцо. При этом они угрожающе обнажили мечи и направили мне в грудь копья. Я было попробовал просто пройти сквозь них — к чему церемониться с призраками? Представь же, Ал, мое удивление, когда я вдруг ощутил, что копья и мечи этих иллюзий вполне материальны! Неприятное открытие, не правда ли?

Но Майкла Скотта так просто не возьмешь! Я не стал обнажать в ответ свой меч — силы были слишком неравными. Вместо этого я набрал в грудь побольше воздуха и медленно провел вокруг себя руками. Когда тусклый свет заиграл на кончиках моих пальцев, я произнес заранее заготовленное заклинание. В тот же миг меня окружило яркое кольцо жаркого всепожирающего пламени. И это кольцо начало стремительно расширяться, уничтожая на своем пути все живое. М-да... Жаль только, что угрожавшие мне рыцари очевидно не относились к миру живых — пламенное кольцо прошло сквозь них без всякого вреда; впрочем, их оружие и доспехи раскалились при этом едва не докрасна. Но мне от того пользы было мало.

Я принялся лихорадочно соображать, как можно справиться с нереальными воинами, вооруженными реальными мечами и копьями. Однако придумать что-либо путного не успел — откуда-то из неведомых глубин дворца донесся голос Жана Орлеанского. Голос был грозным и гулким, как раскаты грома: «Хо-хо! кого я вижу?! Значит, ты, деревенщина, не внял моему предупреждению и осмелился? Что ж, тем хуже для тебя. Ведите этого наглеца ко мне!» И призрачные тамплиеры, еще плотнее сомкнув кольцо и ощетинившись оружием, повели меня к своему повелителю и создателю.

По дороге мне пришла мысль о том, какого недюжинного мастерства требует сотворение подобных иллюзий. Причем такое колдовство весьма опасно для самого мага. Даже начинающий малефик знает: столь близкие к реальности иллюзии всегда стремятся вырваться на свободу. Они не желают подчиняться кому бы то ни было, дьявольски агрессивны и готовы наброситься на кого угодно. Особенно на своего создателя. Каким же способом Жан смог себя обезопасить от них? И даже подчинить их своей воле? Ведь захватившие меня иллюзорные рыцари слушались его беспрекословно. Да, колдовское могущество моего противника вызывало невольное уважение! Но одновременно у меня возник план, как справиться с Мастером Теней.

Наконец мы спустились в некое подземное помещение. Это была та самая зала, где мы сейчас с тобой, Ал, сидим. Правда, выглядела она тогда несколько иначе. При помощи своего чародейства Жан Орлеанский сотворил из нее пышный парадный покой, своими размерами немногим уступающий городскому ипподрому и украшенный великим множеством прекрасных античных статуй. Я не подал вида, что разгадал уже секрет всего этого мнимого великолепия, и с притворным восхищением огляделся вокруг.

В самом центре залы на троне из слоновой кости восседал Жан Орлеанский. На нем была пурпурная тога, а на голове — высокая остроконечная шапка синего бархата, усыпанная серебряными звездами; в правой руке он сжимал длинный двурогий жезл — символ своего колдовского могущества. В общем, смотрелся он весьма внушительно, ничего не скажешь.

Итак, я продолжал изображать испуг и восхищение. Сам же тем временем лихорадочно обшаривал помещение взглядом, стараясь определить источник власти Мастера Теней над призраками. И я его таки обнаружил! Прямо на каменных плитах пола была вырезана заключенная в окружность Звезда Магов — Пентаграмма^[12]. В народе ее еще называют «ведьминой ногой». Поверхность Пентаграммы густо покрывали Слова Силы, множество мистических знаков и странных символов; некоторые из них были неизвестны даже мне. При этом трон Жана Орлеанского находился аккурат в самой середке Пентаграммы. Так вот в чем дело, догадался я! Конечно же, именно Звезда давала ему власть над призрачным миром. А круг служил защитой от населявших тот мир и вызванных им оттуда существ.

Полностью насладившись моим растерянным видом и беспомощным состоянием, Мастер Теней стукнул рогатым посохом об пол и насмешливо спросил:

— Что? Страшно тебе?

— Есть немного, — соврал я, чтобы потянуть еще время.

— То-то! — хохотнул тамплиер. — Сам виноват: сидел бы себе в Палермо и не искал приключений на свою голову. А теперь что ж? Теперь мне придется тебя того... — И он выразительно провел ребром ладони по горлу. — Не обижайся — ничего личного... А как ты думал? При моей профессии иначе нельзя: стоит одного колдуна пощадить — глядь! — за ним следом уже целая толпа чернокнижников поспешает...

Пока Жан Орлеанский таким образом разглагольствовал, я не тратил зря времени, а готовился к решающей атаке. Чтоб ты знал, я всегда ношу при себе склянку чернил. Только не простых, а самых что ни на есть лучших, из дубовых орешков. В тот раз пузырек с чернилами тоже был со мной — припрятан в левом рукаве. Я незаметно вытряхнул его на ладонь и откупорил. Поддела было сделано. Теперь я принялся подбирать подходящее заклинание.

А старый тамплиер между тем болтал без умолка. Ха! Его словно прорвало! Меня это, впрочем, нисколько не удивляло, ведь я самолично о том позаботился: еще по пути сюда я скатал в пальцах шарик из хлебного мякиша; и вот, только меня завели в залу, щелкнул этим шариком прямо в самоуверенного колдуна. Клейкий комочек прилепился к одной из его сандалий, но он ничего не заметил.

Понял теперь, Ал, почему Жан трещал без остановки? Что? Не понял? Ах, да — я же не сказал: в тот хлебный шарик я закатал заклятие «словесного поноса». Вот оно-то и подействовало на Мастера Теней.

—...ничего не попишешь: дура лекс, сед лекс^[13], — продолжал бахвалиться Жан Орлеанский. При этом он не скупился на уничижительные эпитеты. — Это по-латыни. Впрочем, ты, небось, латынь-то не разумеешь? И-эх, деревня! Свинота необразованная! Тебе бы коз пасти в своей Каледонии^[14]. А ты вздумал тягаться — и с кем?! — со мною, чародеем в пятом поколении! На кого лепешку крошишь, дурилка пергаментная?!

Ну, довольно, решил я, долее оттягивать магический выпад смысла нет. Да и терпение мое иссякло — видно, переборщил я с поносным заклятием. Поэтому, приготовив склянку с дубовыми чернилами, принялся негромко наговаривать Слова Силы:

Ра и Птаха^[15] имена

Призываю!

Потайные письмена

Повторяю!

Дабы мой чернильный меч

Пентаграмму смог иссечь,

И заставил бы пропасть

Над иллюзиями власть.

— Что? Чего ты там бормочешь, деревенщина?! — с беспокойством воскликнул Жан.

Но было уже поздно — с последними словами заклятия я быстро выхватил из рукава склянку и плеснул густой чернильной струей прямо на магический круг и Пентаграмму. Широкая иссиня-черная полоса перечеркнула защитную окружность и нарушила целостность Звезды.

Мастер Теней так и замер с открытым ртом, в ужасе уставившись на испорченную Пентаграмму. А в следующий миг свирепый многоголосый рев потряс своды залы и заметался, забился сотнями гудливых отголосков по бесчисленным дворцовым галереям — призраки тамплиеров вышли из повиновения! Потрясая оружием, они со всех сторон устремились на своего недавнего повелителя.

Очнувшийся наконец Жан Орлеанский, шустро спрыгнул с костяного трона и, упав на колени, в отчаянии попытался стереть проклятые чернила полами своей пурпурной тоги. Бесполезно — пятно только еще сильнее размазывалось по поверхности Пентаграммы. А взбесившиеся иллюзии, визжа и воя, уже окружали Жана.

Тогда он вскочил с пола и закричал, широко расставив в стороны руки: «Еыннелсымссеб! Янем етьватсо! Чорп! Чорп!» Абракадабра какая-то, подумал я, даже рифмы нет. И решил было, что на старика еще действует мое давешнее заклятие «словесного поноса». Однако едва он произнес эти бессмысленные, на мой слух, слова, как мощный порыв ветра — почти ураган — сорвался с его ладоней и ринулся навстречу взбунтовавшимся призракам.