В половине одиннадцатого Фима ушел за Ксюшей и Ваней. Спящего Ваню уложили в квартире Анны Елисеевны, а саму Анну Елисеевну в кресле на колесах привезли к Варенцовым. В начале двенадцатого мы наконец расселись за столом и пустили по кругу большой рог с вином. Каждый, кому доставался рог, под веселые комментарии рассказывал, какими знаменательными событиями был отмечен для него уходящий год, отпивал глоток вина, кланялся на аплодисменты и передавал эстафету следующему. В разгар этого традиционного действа явился Первушин, расцеловался с дамами, пожал руки мужчинам, пробрался на свое место под Николаем Угодником и потребовал у Фимы рог — под тем предлогом, что пропустил свою очередь. Поскольку Фима с присущей ему основательностью уже минут двадцать перечислял свои достижения, все бодро зааплодировали, санкционируя передачу слова. Первушин выступил коротко и «по рассеянности» обошел Фиму, вручив рог Кате, которая сидела дальше. Благодаря этому присутствующие все-таки успели отдать дань минувшему году до того, как зазвенели куранты.

Катастрофа разразилась минут через пятнадцать после ликующих воплей «ура!», под которые мы сдвинули бокалы с шампанским. Что-то зашипело, свет замигал, потом погас вовсе. Грохот, звон разбитой посуды, крики, звук резко отодвигаемых стульев, Васин приказ «не двигаться!», треск радио-помех, абракадабра из цифр, которые Вася повторял в рацию как заведенный. Боюсь, не смогу восстановить, что за чем следовало. Помню пятно света, которое, покружив по скатерти, выхватило голову и плечи упавшего на стол Первушина, женский визг (кажется, Ксюшин), чей-то всхлип, недоуменный голос Фимы: «Как же это?», топот на лестничной площадке, вспыхнувший свет. И макушку Первушина со зловещим глянцем темной лужицы крови, скрывшей рану.

Откуда-то материализовался Васин коллега.

— Вот аптечка. Стерильные салфетки, перекись, бинты.

Вася с треском вскрыл пакеты, велел напарнику держать голову Первушина и ловко взялся за перевязку.

— Сами довезем или «скорую» вызвать? — спросил напарник.

— Сами, «скорой» до утра не дождешься. Все, понесли!

Из-за стола поднялась бледная до синевы Эмма.

— Мальчики, можно мы с Ильей тоже поедем? За вами, на своей машине.

«Мальчики» переглянулись. Напарник Васи собрался было возразить, но Вася его опередил:

— Ладно, но машину поведу я... Павел, поднимаем! Эмма Самсоновна, придерживайте его сзади за шею, только аккуратно, голову нельзя встряхивать. Пошли!

Они осторожно подняли Первушина, и процессия, замыкаемая Ильей, скрылась в прихожей.

Конец немой сцене, последовавшей за их уходом, положила Ксюша:

— Фима, не трогай! Она же в крови!

Я перевел взгляд на Фиму и увидел, что он разглядывает тыльную сторону рамы, в которую вместе с серебряным окладом была заключена рухнувшая на Первушина икона.

— Чудно... Я же помню, она держалась на стальном ушке. Вот и дырки от крепежа.

— Фима, как ты можешь в такую минуту?.. — возмутилась Ксюша.

Я встал со своего места, подошел к супругам и положил будущей мамочке руку на плечо.

— Ксюш, тебе вредно волноваться. Может, отвести тебя к Ване?

— Не мелите чепухи, молодой человек! — подала голос Анна Елисеевна. — Вы бы еще камеру-одиночку предложили! Как женщина может не волноваться в таких обстоятельствах, скажите на милость? А если уж волнения не избежать, то волноваться нужно на людях. Фима, что не так с этой иконой?

— Она держалась на специальном крепеже со стальным ушком. Я своими глазами видел, когда мы летом ремонт делали. А теперь вместо крепежа приклеен кусок нейлонового шнура. И, что самое странное, он не порван, не перетерт... Видишь, Гоша, оплавленные концы?

Я протянул руку и потрогал застывшие капли на концах обрыва.

— И что это значит? — испуганно спросила Катя.

Мы с Фимой, осененные единой догадкой, разом повернули головы к осиротевшему шурупу над креслом Первушина. И увидели два торчащих из-под обоев проводка — тонких, светлых, почти незаметных на бежевом фоне. Концы проводов цеплялись за шуруп. Фима встал на кресло и стал ощупью прослеживать путь проводов под обоями. Это было не так просто, потому что обои были рифленые, но Фима справился...

Один провод, как я и ожидал, заканчивался у прикрытой циновкой розетки. Другой доходил до настенной вазочки, из которой торчали три стебля, увенчанные султанами рогоза. Вазочка-барельеф, плоская с одной стороны и выпуклая с другой, выглядела как керамическая, а на самом деле была пластмассовой.

Фима спрыгнул с кресла и попытался снять вазочку со стены. С первой попытки у него ничего не вышло. Потом она отделилась, потащив за собой опять-таки два проводка, вспоровших обои. Один шел к шурупу, на котором висела икона, второй — к розетке, но с противоположной стороны. Кроме двух отверстий, в которые были вставлены провода, Фима обнаружил третье — в заостренном кончике на самом дне вазочки. Увидев третью дырку, он нагнулся, поискал что-то глазами, нашел лужицу воды, макнул в нее палец, понюхал, а потом лизнул.

— Фима!!! — в ужасе взвилась Ксюша.

— Что это? — полюбопытствовала заинтригованная Анна Елисеевна.

— Вы объясните, что все это значит? — рассердилась Катя.

— Соленая? — спросил я.

Фима кивнул, похлопал жену по плечу, сказал, успокаивая ее и одновременно отвечая Анне Елисеевне, что это просто раствор соли, и повернулся к Кате:

— Это значит, что икона упала на Николая не случайно. Это было продуманное, тщательно подготовленное покушение на его жизнь.

Фима замолчал, взяв эффектную паузу — наверное, впервые в жизни.

Анна Елисеевна театральный прием не оценила.

— Голубчик, не томите, — сказала она, поморщившись. — Если вы правы, то это преступление, в котором обвинят кого-то из нас. Тут, знаете ли, не до игрушек. Так каким образом злодею удалось обрушить икону на голову Первушину?

Сконфуженный Фима пустился в пространные объяснения. Любой сведущий человек на его месте обошелся бы несколькими фразами: злоумышленник заменил стальной держатель иконы на легкоплавкий нейлоновый шнур и соорудил разомкнутую электрическую цепь, включив в нее шуруп, на который повесил икону. Замкнуть цепь можно было, налив в вазочку соленой воды. При замыкании через цепь пошел ток; шуруп, изготовленный, по-видимому, из сплава с высоким удельным сопротивлением, раскалился, шнур расплавился, в результате чего икона свалилась на темечко Первушину.

Но Фима начал с основ электротехники, и его речь заняла не меньше получаса. Тем не менее присутствующие слушали его затаив дыхание, — тоже, наверное, впервые в жизни. Все, кроме меня.

— Гошенька, что с вами? — всполошилась Анна Елисеевна. — На вас лица нет!

Все, как по команде, посмотрели на меня. Пришлось откашляться, чтобы вытолкнуть слова, застрявшие в пересохшей глотке.

— Мы должны либо немедленно вычислить преступника, либо замести следы, — я показал на икону и провода. — Иначе службисты вцепятся в Эмму и Илью Сергеича.

— Из-за того, что все это невозможно проделать быстро и незаметно? — спросил Фима. — Ты ошибаешься. При известной ловкости это заняло бы не так уж много времени. Кроме того, можно было готовиться постепенно, в несколько приемов. Сначала отвинтить держатель и приклеить к иконе шнур — от силы десять минут. В другой раз заменить шуруп. Потом снять розетку, припаять к контактам два проводка, спрятать их за циновкой, прикрутить розетку обратно. На все про все уйдет не больше получаса. Проткнуть разогретым гвоздем дырочки в вазе и вставить в нижнюю дырочку затычку — это вообще дело нескольких секунд. Только с обоями, наверное, пришлось повозиться. Но и это не обязательно, учитывая, что переклеены всего два куска, по метру каждый. Короче говоря, любой частый гость этого дома вполне мог выкроить удобное время и... подготовить покушение. Скажем, днем, когда Лиля в институте, Илья на работе, а Эмма у Анны Елисеевны.

— Тогда у него должны быть ключи от квартиры, — заметила Катя.