— Все? — поразился Карпухин. — Что — все? Убил человека и спокойно уехал?

— Александр Никитич, — Анисимов положил ладонь на руку Карпухина, — он в то время был уверен, что убил террориста. И не хотел видеть свои фотографии в газетах. Скромный такой, да. Вернулся в фирму, представил отчет, в это время по радио передали первую информацию. Что, мол, школьный сторож по ошибке застрелил электрика.

— Ну! — воскликнул Карпухин так громко, что судья Амитай подняла на него недобрый взгляд и покачала головой. — Ну, — произнес он тише, — так какого хрена этот чертов... не пошел сразу в полицию?

— Сейчас... Судья вызвала Ройтмана, видите? Именно этот вопрос она ему и задает. А он говорит... Ему и в голову не пришло, что у охранника могут быть неприятности. Он не знал, что они были знакомы — охранник и этот электрик. И что дело примет такой оборот... А когда передали, что Гинзбург арестован... Ну, он предпочел не вмешиваться, и Баренштейна предупредил, чтобы тот сидел тихо. Полиция в фирму, конечно, приходила, но интересовалась формальными сведениями о работе Гинзбурга, и на все вопросы он ответил точно, можете, мол, проверить по протоколу. А работника своего и фирму подставлять не хотел. И опять говорит: был уверен, что Гинзбурга выпустят, потому что действовал тот по инструкции правильно, хотя в террориста так и не выстрелил...

— В общем, — со злостью сказал Карпухин, — за свою шкуру и репутацию боялся.

— Что происходит, Саша? — тихо спросила Руфь, наклонившись к мужу. — Я ничего не понимаю. Кто эти люди? Они за Михаила или против?

— Руфочка, — Карпухин обернулся и посмотрел жене в глаза, — погоди чуть, я все потом расскажу. Похоже, Михаилу сильно повезло... тьфу-тьфу...

— Вы слушаете? — прервал их разговор Анисимов.

— Да-да, — торопливо сказал Карпухин и, пожав тонкие пальцы Руфи, лежавшие на его плече, повернулся, чтобы увидеть, как судья читает какие-то бумаги, а полицейские отводят шаркающего в ножных кандалах Баренштейна к скамье подсудимых, где усаживают на противоположном от Гинзбурга конце, а сами не садятся, места на скамье нет, становятся рядом, не спуская глаз с задержанного.

— Судья, — сказал Анисимов, — изучает документы, которые принес Ройтман. Знаете, Александр Никитич, а ведь, пожалуй...

— Доказано, что убил не Гинзбург, а этот... Баренштейн?

— Можно считать, да, — кивнул Анисимов.

— Так чего же...

— Тсс... Понимаете, все теперь зависит от того, не превысил ли требований инструкции Баренштейн. В этом проблема. Если не превысил...

— Так ведь и Гинзбург...

— Нет, с Гинзбургом другое дело, он знал, что Кахалани не террорист, вы же слышали? И потому... Вот. Погодите.

Судья отложила бумаги, задумалась на минуту, задала короткий вопрос следователю и получила такой же короткий ответ, который Анисимов не стал переводить, — то ли не расслышал, то ли не счел нужным. Потом судья обратилась с вопросом к Бе-ринсону, до сих пор так и не подавшему голоса, адвокат сидел за своим столом с таким видом, будто до всего происходящего ему нет никакого дела.

— Адвокат согласен, — сказал Анисимов и постучал пальцами по крышке скамьи.

— С чем?

— Ну... Судья спросила у обвинителя и защитника, будут ли те возражать, если суд применит к обоим задержанным одинаковую меру пресечения.

— Какую? Не может же она...

— Сейчас. Оба сказали «не возражаю».

— Беринсон... он вообще молчал все время, не знаю, для чего он тут.

— Спокойно, Александр Никитич, Амос все делал правильно, он же видел, как складывались допросы.

Судья встала и произнесла длинную фразу, глядя в сторону скамьи подсудимых, где сидевшие по разные стороны Гинзбург и Баренштейн даже взгляда не подняли, слушали с равнодушным видом, будто решалась не их судьба, а каких-то посторонних им людей.

И вдруг будто ветер ворвался в помещение, все задвигались, повставали с мест, встал и Анисимов и почему-то зааплодировал, и другие зрители стали хлопать, как на премьере. Юля, Маша, Игорь заторопились, побежали, а навстречу им протискивался между рядами Гинзбург, наручников на нем уже не было, руки висели как плети, он что-то говорил, но Карпухин не слышал. Баренштейна тоже освободили и от кандалов, и от наручников, и тот улыбался неподвижной, будто приклеенной улыбкой. К нему подошел Ройтман, взял за локоть и повел прочь из зала. Карпухин удивился — неужели у этого человека нет родных, почему никто не пришел за него болеть, кроме работодателя? «Какая тебе разница, — сказал он себе, — какое тебе дело до этого человека, его все равно будут судить, он убийца...»

Должно быть, он произнес эти слова вслух, потому что Анисимов, начавший уже тоже пробираться к выходу, повернулся и с удивлением посмотрел на Карпухина.

— Вряд ли, — сказал Анисимов. — Вряд ли его будут судить. Впрочем, наше ли это дело?

Карпухин увидел: Руфь тоже оказалась возле Гинзбурга, окруженного родными, а Симочка стояла в стороне, ей хотелось подойти и сказать что-нибудь ободряющее, но она стеснялась. Карпухин взял дочь за руку и подвел к жене.

— Руфочка, — сказал он, — нас оправдали?

Он действительно так думал: нас. И только теперь вспомнил о лэптопе. Оглянулся, поискал глазами: там, где он только что сидел, чемоданчика не было, и будто ледяная вода обрушилась с потолка, у Карпухина похолодело под ложечкой. Ужасное состояние потерянности и испуга продолжалось секунду или чуть больше: он почувствовал тяжесть в правой руке и понял, что все это время крепко держал компьютер за ручку. Господи, подумал он, совсем голову теряю...

Юля оставила свекра и подошла к Карпухиным.

— Видите, — сказала она, — как оно все обернулось. Видите, как все...

Она повторяла это раз за разом, Карпухин понимал: Юля хотела сказать что-то еще, что-то, наверное, важное, но слова терялись, а может, мешало присутствие Руфи с Симочкой, и он произнес:

— Юля, я вас поздравляю, теперь все будет хорошо.

Более банальной фразы он, конечно, не мог придумать, но Юля, видимо, именно таких слов от него и ждала.

— Да, — кивнула она. — Конечно. Суд назначили на шестое сентября, но это, скорее всего, формальность, а Баренштейна вообще судить не будут.

— Не понимаю, — сказал Карпухин. — Михаила Яновича все-таки будут судить, хотя он никого не убил, а Баренштейн убил, но его судить не собираются?

— Знаете, как тут все запутано, — слабо улыбнулась Юля. — Неважно. Я хочу сказать... Приходите к нам сегодня вечером, хорошо? Миша просил передать. В семь или в восемь. Когда хотите.

— Обязательно! — сказал Карпухин с чувством.

— Это... — Юля посмотрела на лэптоп в руке Карпухина. — Отдайте, пожалуйста.

И тут на Карпухина что-то нашло.

— Нет, — сказал он. — У меня эта штука будет в большей сохранности. Я принесу вечером и передам из рук в руки. Извините.

Юля подняла на Карпухина удивленный взгляд, но спорить не стала.

Гинзбург уже вышел из зала, оставались здесь только судья, возившаяся с бумагами за своим столом, несколько полицейских и Анисимов, дожидавшийся Карпухина у последнего ряда.

* * *

— Я все равно не поняла, — сказала Руфь. — Вам не кажется это странным? Где логика? Где здравый смысл?

Они сидели в том же кафе, где вчера утром Анисимов знакомил Карпухина с частным детективом. Интересно, куда исчез Мейер — сразу после судебного заседания он будто в воду канул.

— Это все-таки Израиль, а не Россия, — улыбнулся Анисимов. Перед ним стоял большой бокал с персиковым соком и тарелочка с круасаном, от которого он отщипывал маленькие кусочки. — Баренштейн не мог знать, что за человек с чемоданом бежал к школе. Он имел все основания предполагать, что это террорист, и действовал строго по инструкции. Он имел право убить, и он убил. А Гинзбург был с «террористом» знаком, их несколько раз видели вместе, они о чем-то говорили. Значит, Гинзбург знал, что это не террорист, и стрелять не имел права.