Террорист! Другой мысли у сторожа и возникнуть не могло.

В школьном здании около пятисот учеников ждали начала занятий. Чемоданчик оттягивал террористу руку, и бежал он не так уж быстро, но догнать его охранник все равно не успевал и сделал то, чему его обучали на курсах: выстрелил в воздух.

Незнакомец еще быстрее, пригнувшись, мчался к школе и уже пересек половину двора.

Охранник выстрелил в воздух еще раз.

Незнакомец упал и выпустил наконец чемоданчик. Охранник подошел осторожно — кто его знает, дернет сейчас за веревочку, и все...

— Представляешь, — сказала Руфь, — это не террорист оказался, а электрик, он в школу пришел проводку проверять от электрической компании. А его застрелили. Две пули. В спину и голову. Ужас!

— Подожди, — остановил жену Карпухин. — Ты хоть сама себе не противоречь. Ты же сказала: охранник дважды выстрелил в воздух.

— Да, это он сам сказал. А электрик оказался мертвый. И полиция говорит, что охранник стрелял в спину и в голову. Наповал.

Господи, надо же, чтобы эта дикая история случилась именно сейчас, после их разговора, после того, как они почти договорились. Может, Гинзбург потому и поступил так неадекватно, что ощущал себя совсем на другом свете и не очень соображал, что нужно делать?

— Ты куда? — спросила Руфь, потому что Карпухин вдруг принялся натягивать брюки, заправлять рубашку и зачем-то достал из чемодана совершенно бессмысленный здесь галстук.

— В полицию, естественно, — раздраженно сказал Карпухин. — Надо же что-то делать.

— Сядь, — твердо сказала Руфь. — Что за странная у тебя привычка: сначала бежать куда-то, а потом соображать — куда и зачем?

Это она о «Грозах», — подумал Карпухин. Жена до сих не поняла до конца, какая сила заставила его в позапрошлом году написать заявление и уйти с хорошей, верной, нужной работы ради, может быть, очень интересного, но пока такого неопределенного проекта.

Черт, подумал Карпухин. Действительно> что он скажет в полиции? И в какое отделение ехать? Они же там ни бельмеса не понимают по-русски. И вообще не станут слушать российского гражданина, приехавшего в Израиль по туристической визе. Того и гляди, вообще паспорт отнимут и из страны вышлют за вмешательство во внутренние дела.

Что делать, Господи?

— Послушай меня, Саша, — сказала Руфь. — Сейчас вернется Роза, она пошла в магазин, и мы вместе подумаем. Симочка пока спит, и пусть себе. Для начала надо иметь точную информацию, а телевидение, ты сам знаешь... Может, все не так было. Надо связаться с его семьей...

— Звонил. Ты же слышала.

— Интересно, как тебе могли ответить, если ты просишь Михаила Яновича, а он...

— Да, верно. Я сейчас перезвоню.

Он долго собирался с мыслями и, набрав номер еще раз, точно знал, что будет говорить. Положив через несколько минут трубку, Карпухин сказал жене и успевшей вернуться из магазина Розе, раскладывавшей продукты по полкам холодильника:

— Меня ждут у него дома. Я поеду сейчас — мне сказали, что лучше на поезде, они живут рядом со станцией «Хагана».

* * *

Карпухин и дня не смог бы прожить в такой квартире, где жило семейство Гинзбургов. Места, впрочем, было более чем достаточно: огромная гостиная, которую здесь называли почему-то салоном, три маленькие спальни, для пяти членов семьи вполне достаточно, но квартира выглядела нежилой — склад вещей, случайно кем-то принесенных и поставленных, положенных или просто сваленных в определенном беспорядке. Жены Гинзбурга Марии дома не оказалось, она с раннего утра поехала в полицию — что-то доказывать, а потом к адвокату, которого предоставила коллегия, наверняка это был дешевый адвокат, и толку от него никакого, разве что гонорар он возьмет небольшой. Все — или почти все, что показывали по телевизору, — правда, но ведь не вся правда, потому что да, человек убит, тут не поспоришь, но кто скажет, почему он бежал, охранник ведь обязан был стрелять, это его долг, разве можно сажать в тюрьму за точное выполнение инструкции, он и так в шоке, ему нужна психологическая помощь, врач ему нужен, а не адвокат и не судья, конечно...

Все это Карпухину на одном дыхании выпалил Игорь, сын Гинзбурга, лет ему было вряд ли больше тридцати, но выглядел он на все сорок — особенно его старила лысина с непричесанными лохмами, и мешки под глазами тоже молодости не добавляли. Ночь Игорь не спал, это очевидно, в квартире был один, это он с Карпухиным и разговаривал по телефону, не очень, впрочем, понимая, с кем говорит и чего, собственно, хочет московский гость. Вот репортеры — да, их желания были понятны, приходили уже сегодня и с первого израильского канала, и с обоих русских, и из газет тоже, спрашивали одно и то же, и пусть бы журналистов убило молнией, они что, не понимают, как сейчас всем погано, неужели у них своих семей нет, или это профессия такая ужасная...

— Вы, наверно, давно знаете отца? — спросил Игорь, неожиданно прервав свой бессвязный монолог и сосредоточив наконец бегающий взгляд на лице гостя.

— В общем-то... — неопределенно сказал Карпухин. Он хотел одного: получить адрес полицейского участка и фамилию следователя, ведущего дело, а еще, конечно, фамилию назначенного Гинзбургу адвоката — и хорошо, если бы оба понимали по-русски.

Пока он задавал вопросы и пытался понять невразумительные ответы (Господи, ну разве можно так расклеиваться, сейчас важно как раз обратное — собрать в кулак всю волю и четко продумывать каждый шаг), в квартире появилась, будто материализовавшись из воздуха, молодая женщина, сразу прекратившая сумятицу и несколькими резкими словами заставившая Игоря прийти в себя, причесаться и даже переодеться — надеть вместо линялой майки с шортами цивильную рубашку и светло-серые брюки.

— Это вы звонили утром? — спросила она у Карпухина. — Я — Юля, жена Игоря. Только что говорила с Беринсоном, это адвокат, неплохой оказался человек, не знаю, какой он специалист, но другого сейчас не найти. Садитесь, я приготовлю кофе и что-нибудь перекусить.

— Спасибо, — сказал Карпухин, — я бы хотел помочь, насколько это в моих силах.

— Вы, наверно, давно знакомы с Мишей? — задала Юля тот же вопрос, что ее муж, и Карпухин понял, что на этот раз ответить нужно иначе.

— Мы познакомились позавчера, — сказал он. — По делу, из-за которого я, собственно, и разыскал здесь вашего свекра. Сам я из Москвы. Юля, я понимаю, как это все ужасно и неожиданно, и хотел бы сделать все от меня зависящее...

— От вас, — перебила Юля, — зависит, выпустят ли Мишу до суда или будут держать за решеткой.

— Залог? — догадался Карпухин. Видимо, эта женщина думает, что у туристов из России денег куры не клюют, наверняка сумма залога составит десятки тысяч шекелей, кто знает, какие тут расценки на свободу...

— Можно и без залога, — сказала Юля. — Вы российский гражданин, вам проще связаться с посольством, у них есть свои каналы. Миша сохранил российское гражданство, вы это знаете?

— Да, — кивнул Карпухин. Он это знал, об этом ему перед отъездом сказал Карелин. Это было то немногое, что в «Грозах» знали о судьбе Гинзбурга, поскольку в первую очередь подняли архивы Министерства внутренних дел — адреса Гинзбурга в Израиле не нашли, но в том, что у него есть и российский паспорт, убедились сразу.

— Да, — повторил Карпухин. — Вы правы, Юля, я еду в посольство. Как мне туда...

— Я поеду с вами, — решительно сказала Юля. — Маша сейчас в полиции, пытается поговорить со следователем. Игорю лучше побыть дома, Аркашу в час надо забрать из детского сада, и вообще от него толку...

Продолжать она не стала, и Карпухин подумал было, что эта женщина не очень-то высокого мнения о собственном муже, но тут Юля подошла к Игорю, положила ему на плечи обе руки, голову опустила на грудь, так они и застыли — может, на час, потому что время вдруг стало для Карпухина тягучей субстанцией, а реальность — застывшим кадром немого кино. Он хотел отвернуться, но не мог, вязким стал и воздух, пришлось стоять и смотреть, как Юля что-то шепчет мужу на ухо, и лицо того светлеет, он приходит в себя и готов уже на что-то большее, чем бессмысленные причитания.