— Я тоже черный, — сказал Карпухин. Ему было все равно, он предпочел бы рюмку коньяка, но спиртное в этом заведении, скорее всего, не подавали.

Гинзбург что-то сказал на иврите молоденькой «эфиопке» за стойкой, смотревшей на посетителей своими огромными глазами, и девушка кивнула, отчего, как почему-то показалось Карпухину, воздух, и без того жаркий, раскалился до невозможности, но сразу же откуда-то с потолка обрушилась на них холодная волна, и у Карпухина застучали зубы.

— Сейчас, — сказал Гинзбург, усаживаясь за столик, — сейчас и кондиционер войдет в режим, и кофе нам подадут замечательный, я уж вижу.

Все так и получилось: и прохлада, и кофе, и даже прекрасно выпеченные круасаны, Карпухин съел свой в три укуса, прежде чем ответил на традиционный вопрос, который ему в последние дни задавали все — от служащего на почте, куда они с Руфью пришли менять доллары, до случайного прохожего, спросившего по-русски, когда они стояли перед красным светофором:

— Как вам нравится в Израиле?

— Замечательно, — ответил Карпухин и добавил: — А вам?

Гинзбург поставил на стол чашку, из которой пил мелкими глотками, и внимательно посмотрел на собеседника.

— На этот вопрос, — сказал он, — я пытаюсь ответить вот уже шестнадцатый год.

— Анатолий Аскольдович, — продолжал Гинзбург, — все еще работает в системе? Я внимательно слежу за тем, что делается в России, но ни разу не слышал, чтобы по телевидению или в печати кто-нибудь упомянул имя Карелина. Такое впечатление... Вы давно знакомы?

— Год, — сказал Карпухин. — И это был очень насыщенный год. Анатолий Аскольдович очень интересовался тем, как вы тут устроились, он тоже пытался, по его словам, найти упоминания о вас на интернетовских сайтах израильских университетов и на сайте Техниона смотрел, и на сайте Израильского космического агентства...

— Я не работаю по специальности, — перебил Гинзбург и поморщился. Карпухин подумал, что упоминания об университетах, Технионе и космическом агентстве были собеседнику неприятны. «Вполне возможно, — сказал ему Карелин, когда они месяц назад обсуждали предстоявшую встречу с бывшим ракетчиком, — вполне возможно, что Гинзбург не смог устроиться, как ему хотелось бы. Но я убежден, что с его мозгами он наверняка нашел работу, где невозможно обойтись без творческого воображения».

— Знаете, — сказал Гинзбург, — так мы можем долго ходить вокруг да около. Понятно, что академик Карелин вряд ли вспомнил бы обо мне, не будь на то какая-то неизвестная мне причина. И понятно, что вы не стали бы разыскивать меня только для того, чтобы передать привет от моего бывшего начальника. Анатолий Аскольдович что-то организовал? Новый проект? Или собирается? Я прав?

С ним действительно нужно говорить прямо, подумал Карпухин. Ну и замечательно.

— Конечно, — сказал он. — Собственно, проект уже существует, но я не могу сейчас говорить подробно, потому что...

— Догадываюсь, — улыбнулся Гинзбург. — Видите ли, я внимательно... насколько это возможно, конечно, слежу за тем, что происходит в космической отрасли. Роскосмос с Коптевым и Перминовым. Байконур с Россией и без нее. Полеты на Международную космическую станцию. Провал «Фобос-грунта». Космодром этот новый в Сибири, так и оставшийся бесхозным... Плесецк перестраивают под пилотируемые пуски, хотя это, на мой взгляд... Ладно, не играет роли. Понятно, что я многого не знаю, у меня ведь какой источник информации? Интернет. С прежними коллегами никакой связи.

— Они о вас помнят, — вставил Карпухин.

— Не сомневаюсь, — сухо отозвался Гинзбург. — Как и я о них. Боюсь только, что эти воспоминания не всегда приятного свойства.

— Вы...

— Погодите, дойдем и до этого. Я предполагаю — и привет от Анатолия Аскольдовича подтверждает, — что старая гвардия решила взять свое и перешла в наступление. Что-то удалось: пуск, например, в прошлом месяце ракетоносителя «Протон» с двумя коммерческими стационарными спутниками связи. Необычный пуск, сообщили о нем вскользь, как в старые времена сообщали о военных спутниках... Типа: «Выведен на орбиту «Космос-2384»... И старт был из Плесецка, да, а не с Байконура — очень невыгодно для пусков с малым наклоном орбиты, а стационары имеют нулевое наклонение. Были и другие тонкости, на которые «простой зритель» не обратил внимания. И пуски другие были тоже — в конце прошлого года, например. Короче, Александр Никитич, пораскинув мозгами — теми, что у меня еще остались, — я решил, что в России организована новая структура помимо Роскосмоса. Скорее всего, с участием частного капитала, но и государство немалые деньги вложило. Не пойму, правда, почему такая секретность, но это меня, в общем, не особенно интересует. А тут появляетесь вы с приветом от Анатолия Аскольдовича. Кто там еще из наших? Я имею в виду — из бывшей «Энергии»? И какое, извините, отношение к новому проекту имеете вы, Александр Никитич?

— Да, — сказал Карпухин, сложив руки на груди и глядя на собеседника изумленным взглядом, — я все думал, как мне подступиться... А вы, похоже, сами расскажете то, что мне о новом проекте еще не известно.

Гинзбург коротко хохотнул и, быстрыми глотками допив свой кофе, подал знак девушке за стойкой, что пора принести новую порцию.

— Обычно пью три чашки подряд, — извиняющимся тоном сказал он Карпухину. — Лучше соображаю. А вас не заставляю, слишком большая нагрузка на сердце. Может, чаю?

— Спасибо, я лучше пешком постою, — улыбнулся Карпухин, и Гинзбург просиял, как человек, получивший кодовый сигнал, понятный только им двоим и никому больше.

— А ведь к Министерству гражданской авиации мы правильно едем, да? — сказал он, посерьезнев и глядя на визави с неожиданно возникшей во взгляде враждебностью. — Правильно, — продолжал он. — Но вы мне так толком и не представились. Я имею в виду...

— Вы правы, — кивнул Карпухин. — Но я кто... Чиновник. Понимаю в финансах, ими и занимаюсь, раньше работал в Счетной палате. А в прошлом году произошли кое-какие события... долго рассказывать... и я перешел в новую структуру, о существовании которой вы правильно догадались.

— Я не догадался, — пожал плечами Гинзбург. — Индукция — не интуиция. Как эта структура называется, или это тоже секретная информация?

— «Грозы», — с чувством произнес Карпухин и повторил: — Корпорация «Грозы». С частно-государственным капиталом, вы совершенно правы. Вы хотели бы работать в такой организации?

Сейчас он скажет «да» или «нет», и можно будет считать мою миссию выполненной, — подумал Карпухин. — Я бы сказал «да», но...

— Да, но... — сказал Гинзбург. — Боюсь, что есть множество обстоятельств...

— Подумайте, я ведь не требую немедленного ответа.

— Вы не понимаете, — с досадой произнес Гинзбург. — Дело не в том, нужно ли мне время для размышлений. Лет... ну, скажем, тридцать назад я бы сказал «да» не думая. Собственно, я так и сказал, когда мне предложили... Поймите две вещи. Нет, даже три. Первая: вот уже десять лет я не работаю, как профессионал. Есть река, в которую невозможно войти дважды не потому, что там другая вода, а потому, что там уже не вода, а серная кислота, и тебя просто растворит, тебе будет больно, и ты ничего не сможешь с этим сделать... Понимаете?

— Да, я понимаю, — пробормотал Карпухин.

— Второе, что я хотел сказать, — продолжал Гинзбург, — это отношения... Видите ли, в девяносто втором я ушел с работы, и вскоре мы подали документы на выезд. Могли, наверно, в Штаты, но поехали сюда — у Маши не было терпения ждать, Штаты — это долгая история, а в Израиль практически сразу, у меня право на возвращение, семья со мной. Мне было тогда не то чтобы все равно... Я был в шоке. То, что происходило в ОКБ... Склоки, подсиживание, я чувствовал себя белой вороной, думал об идеалах, о великой космической державе, это звучит высокопарно, понимаю, но я действительно думал такими категориями, смешно, да?

— Нет, как раз наоборот...

— А остальные думали о карьере, о том, как заработать на жизнь, потому что система разваливалась на глазах, — Гинзбург говорил быстро, он и не расслышал замечания Карпухина. — Не знаю, может, наверху у кого-то еще сохранялись идеалы... Карелин, да. Мы с ним слишком мало знали друг друга, но я чувствовал в нем что-то... Родственную душу. Может, еще кто-нибудь. Но я-то не к элите принадлежал, и на моем уровне все это выглядело так погано и беспросветно... Я больше не мог. «На Марсе будут яблони цвести». Какие яблони? Какой Марс? Даст Бог, получим какой-нибудь заказ, лучше от военных, они больше платят. А на «Буране» в Москве дети катаются. Не хочу... Подальше от всего этого, понимаете? В Израиль? Пусть.