Annotation

Мне сорок четыре. У меня свой дом, своя строительная фирма и муж на пятнадцать лет моложе — красивый, скандальный и в этом доме никто. Дом мой. Фирма, где он «директор», записана на меня. Даже рубашка, что на нём сейчас куплена с моей карты.

Я давно всё поняла и не ухожу. Двое старших не его, младший его, и есть у меня тетрадка в клетку: пишу дату, что он сделал детям, чем потом откупился.

А потом позвонила опека. И тот, кто написал донос, оказался ближе соседей. И подруга, которая шесть лет поправляет мне воротник за столом, — не совсем подруга.

Развод мне обойдётся дороже....

ОТ АВТОРА!

История частично основана на реальных событиях.

Виктория Невская

ПРОЛОГ.

ГЛАВА 1.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 3.

Конец ознакомительного фрагмента.

Виктория Невская

Измена Муж Напрокат

ПРОЛОГ.

Мяса могло не хватить.

Я стояла над противнем и считала шампуры: восемь, двенадцать, шестнадцать, двадцать. Потом пересчитала гостей за столами. Двадцать три человека, и это только те, кто сидит. Я посчитала гостей по шампурам, и шампуров вышло больше, чем друзей.

Большой палец сам собой прошёлся по основанию безымянного. Там давно пусто, а привычка осталась: тру голое место, когда что-то не сходится. Сегодня не сходилось всё, но праздник шёл, и шёл громко.

— Лен! Мясо неси, народ голодный!

Данила стоял у мангала в новой рубашке, и рубашка сидела на нём так, как сидит на молодых всё новое: будто для него шили. Двадцать девять ему сегодня. Я старше на пятнадцать лет, и эти пятнадцать лет накрыли стол на всю улицу.

Последняя суббота мая, двор кипит, колонка орёт на весь посёлок. Я успевала везде: к мангалу, к салатам, к Артуру в коляске, который спал под этот грохот, как под колыбельную. Ребёнок стройки, что с него взять.

— Мам, оливье кончается, — Кира прошла мимо с пустой миской, не глядя на гостей. — И хлеб дорезать?

— Дорежь. И вилки посмотри на дальнем столе.

Она кивнула и ушла в дом. Работала весь день молча, как нанятая. Пятнадцать лет девчонке, могла бы с подружками сидеть, а она таскает миски и считает вилки. Вся в мать, только я за это хотя бы деньги получала.

— Мужики, наливаем, я угощаю! — Данила щёлкнул пальцами, будто официанта подзывал. — Для своих ничего не жалко!

Своих за столом я насчитала троих. Остальные пришли на мясо.

Я вынесла коробку и постучала вилкой по стакану.

— Даня. Подарок.

Он развернул бумагу при всех, медленно, с удовольствием артиста. Зажигалка. Бензиновая, тяжёлая, с крышкой, которая закрывается с этим их фирменным щелчком. Он подбросил её на ладони, поймал, щёлкнул. По лицу расплылось такое довольство, какого я не видела у него ни на одном нашем семейном фото.

— Вот это вещь. Вот это, Лен, я понимаю.

— Дай глянуть! — потянулся сосед через стол.

— Куда. — Данила отвёл руку, не всерьёз, но твёрдо. — Такое в чужие руки не дают. Именная, считай.

Никакая она не именная. Я выбирала её десять минут на маркетплейсе, между набором свёрл и зимними ботинками Тимке. Выбрала её, потому что знала: свёрлам он не обрадуется так, чтобы на всю улицу. А мне сегодня нужно было, чтобы на всю улицу.

— А чего, Лена у нас с понятием, — одобрил кто-то с дальнего конца, и Данила приосанился, будто похвалили его.

Приосанился он мастерски, спорить не буду. Он вообще мастер принимать то, за что заплатили другие: талант отработанный, как у меня счёт.

Весь вечер он крутил её в пальцах. Открыл, закрыл, открыл, закрыл. Он и не курил почти, просто щёлкал — как другие перебирают чётки или ключи от машины, которой пока нет.

Тимка прошёл вдоль забора, взял Найду за ошейник и увёл за сарай. Никто не заметил, кроме меня. Я заметила и забыла — праздник же.

Кира в это время меняла тарелки у детского конца стола и по дороге, не останавливаясь, развернула коляску с Артуром спинкой к колонке. Тоже никто не заметил. У меня в доме, если присмотреться, половина работы делается вот так, на ходу и без объявлений, и делают её почему-то те, кому по возрасту положено сидеть за столом и есть шашлык.

К седьмому часу дошло до тостов.

Данила встал, поднял стакан и обвёл двор взглядом хозяина цирка.

— За сына моего! За Артура Даниловича!

За столом переглянулись. Кто-то из дальнего конца переспросил:

— За кого, прости?

— За Артура! — он повторил с нажимом, по слогам, как учительница двоечнику. — Ар-ту-ра. Даниловича. Звучит?

— Звучит, — согласился сосед и спрятал усмешку в стакан.

Имя для сына выбирал он. Я предлагала Ваню, Мишу, хоть Петю — он отрезал: чтоб звучало. Вот, звучит. На всю улицу звучит, аж переспрашивают.

Таня сидела рядом со мной, тёплая, своя, в новой кофте. Наклонилась к самому уху:

— Ленусь, как ты всё успеваешь. Я бы уже легла где-нибудь под кустом.

И поправила мне воротник — легко, привычно, двумя пальцами. Она вечно что-то на мне поправляет: то прядь, то нитку, то крошку с рукава. Заботливая. Шесть лет рядом, через три участка живёт, а роднее иных родственников.

— Ты ешь давай, — я подвинула ей салат. — Наготовила на роту.

— Да я на тебя не нарадуюсь. Такой дом подняла, такую семью. — Она обвела двор ложкой, как указкой. — Смотрю и думаю: вот же умеют люди жить.

Кира смотрела на нас через стол. Просто смотрела, не улыбаясь, и жевала хлеб. Пятнадцать лет, а взгляд как у налогового инспектора.

Между горячим и салатами к калитке подошла Клавдия из магазина. Не села, стояла у стола с видом человека, который зашёл на минутку и на всю жизнь.

— С праздником вас. Богато гуляете.

— Спасибо, присаживайтесь.

— Да я на секунду. — Она наклонилась ко мне и понизила голос ровно настолько, чтобы слышали ближайшие трое. — Леночка, вы бы должок закрыли, а? Месяц уже висит, у меня всё записано. Неудобно напоминать, но у меня тоже поставщики.

Неудобно ей. По лицу было видно, как ей неудобно: она этой минуты неделю ждала.

— Конечно. — Я достала телефон, не вставая, набрала перевод и показала ей экран. — Всё, дошло?

— Дошло, дошло. — Она даже расстроилась, что так быстро. — Гуляйте на здоровье.

Данила у мангала ничего не слышал. Он рассказывал мужикам, как выбирал колонку, и колонка в его рассказе стоила уже на пять тысяч дороже, чем в моей рассрочке.

Я пошла в дом за горячим. Духовка, противень, полотенце на руки, блюдо. Окно кухни выходит на мангал, и створка стояла открытой.

— Не, ну а чё, — голос у Данилы после четвёртой делается шире, вальяжнее. — Дом видал? Мой. Фирма — моя, строительная, я директор, считай. Всё, короче, моё, от забора до забора.

Мужики закивали одобрительно, со стаканами наготове.

Кто-то поддакнул: повезло, мол, мужику с бабой. Данила великодушно согласился: повезло. Он вообще щедрый: даже везение у него общее, на всех, кроме той, кому оно принадлежит.

— И баба при мне. Видал, как держу? Возраст не возраст, главное — кто в доме хозяин.

Заржали. Дружно, сыто, как ржут чужие мужики над чужой женой.

Я стояла с блюдом в руках и слушала, как мою жизнь пересказывают в чужом падеже. Дом, который я купила до него. Фирма, где его подпись не стоит ни на одной бумаге. Баба, на паспорт которой оформлена даже рубашка, что так ладно на нём сидит.

Блюдо было горячее и оттягивало руки. Я поставила его на подоконник.

Ни слезы, ни звона посуды. Руки сами взяли счёт: он произнёс слово «моё» четыре раза. Дом, фирма, всё, баба. Четыре позиции, ни одной подтверждённой документально.

Я двадцать лет работала с чужими балансами. Этот я свела за полминуты, стоя у плиты с полотенцем через плечо. Сальдо выходило не в мою пользу, но по другой статье — не по деньгам.

По деньгам как раз всё было моё.