© John Crowley. Snow, "Omni", November 1985

Я не думаю, чтобы Джорджия завела себе кого-нибудь ещё: она не была сентиментальной и немного благоговела перед смертью. Нет, это был её первый муж – невероятно богатый и (по выражению Джорджии) необыкновенно плаксивый парень, который ей достался. Ну, или, на самом деле, конечно, это она ему досталась. Он должен был быть её бенефициаром. Но умер вскоре после того, как стал им. Хотя правильнее сказать, если стал им. После его смерти Джорджия смогла избавиться от бóльшей части того, что она унаследовала от него, успешно израсходовав это. В любом случае, в данном браке ей нравились больше всего наличные. Однако от Осы избавиться она не могла. Но Джорджия не обращала на неё внимания.

По факту эта вещь была размером с самую крупную осу и вела себя также лениво и необдуманно. Но по сути это был жучок – не в смысле насекомое, а в смысле следящее устройство. Это название подходит ко всему вокруг – оно является одним из тех поэтических образов, которые мир генерирует, не задумываясь. О, Смерть, где твоё жало?

Джорджия не обращала внимания на Осу, но избавиться от неё было крайне сложно – та следовала за Джорджией на определённом удалении, которое могло уменьшаться или удлиняться в зависимости от количества людей, её окружающих, уровня освещённости и громкости её речи. Была только вероятность, что этот жучок прихлопнут дверью или собьют теннисной ракеткой.

Оса стоила целое состояние, если учесть подключение и пожизненное обслуживание (всё было оплачено наперёд), и, хотя она не была хрупким изделием, такая сумма заставляла нервничать.

Запись не велась непрерывно. Должно было быть определённое освещение, хотя большого количества света не требовалось. Темнота выключала запись автоматически. Иногда жучок пропадал. Однажды мы какое-то время нигде его не видели, и вот открыл я дверцу кухонного шкафчика, а он вылетел оттуда, как ни в чём не бывало. И спокойно полетел разыскивать Джорджию. Похоже, он там был заперт в течение несколько дней.

В конце концов он израсходовал себя и упал. Думаю, многое может пойти не так, когда везде такие крошечные схемы и выполняют они такое огромное количество функций. И в какой-то день служанки вымели его из-под комода – эту мелюзгу. К тому времени он записал и передал не меньше восьми тысяч часов из жизни Джорджии (таков был гарантийный минимум жучка): её повседневных дней, её уходов и приходов, её разговоров и поступков, то есть её живого «я» – и всё это было записано на файл, хранящийся в Компьютерном Парке, где он почти не занимал памяти. А потом, когда придёт нужное время, вы можете пойти в этот Парк, скажем, в воскресенье днём, и в спокойном природном окружении (как это сам Парк описывает в своём проспекте) вы сможете найти её ячейку памяти, и в уединении, благодаря чудесам современных систем хранения и поиска информации, вы получите доступ к её личной жизни, к ней почти что живой, такой, какой она была во всех своих проявлениях, никогда не меняющейся, не становящейся старше, всегда более свежей (так говорилось в брошюре Парка), нежели в вашей зелёной памяти.

Я женился на Джорджии из-за её денег, точно так же, как и она вышла замуж за первого своего мужа, который и оформил контракт с Парком. Я думаю, она вышла за меня из-за моей внешности – у неё был вкус к красивым мужчинам. Я мечтал писать книги. И, сделав расчёт, который куда чаще делают женщины, нежели мужчины, я понял, что женившись на богатой, которая будет меня содержать, могу писать, что захочу, совершенствуясь в своём писательском мастерстве. Расчёт привёл к тем же результатам, какого добивается большинство женщин, полагающихся на него. Я возил пишущую машинку с коробкой бумаги для печати с Ибицы в Гштад, оттуда в Бельско-Бяла и далее в Лондон, и мне приходилось или печатать на пляже или учиться кататься на лыжах. Джорджии нравилось, когда я был одет в лыжный костюм.

Теперь, когда всё это ушло, я могу оглянуться назад на себя и увидеть молодого красавчика, который был в каком-то роде редкостью, часто встречающейся среди женщин, нежели у мужчин, который не осознавал своей красоты, но осознавал, что он сильно воздействует на женщин почти мгновенно и неукоснительно и, не понимая истинной причины этого, думал, что они слушают его и влюбляются в его душу, тогда как их влекли всего лишь его глаза с длинными ресницами и сильное красивое загорелое запястье, изящно поворачивающееся в эффектном жесте тушения сигареты. Конфуз. К тому времени, как я понял, почему меня баловали женщины, ухаживали и считали интересным, я уже перестал быть красавчиком и интересным для них. Примерно тогда же я понял – что никакой я не писатель. Инвестиции Джорджии в меня перестали казаться ей хорошим вложением, мои расчёты показали свою ошибочность, а я сам совершенно неожиданно для себя по уши влюбился в Джорджию. И она влюбилась в меня, но уже как в надёжного партнёра, в котором она нуждалась всю свою жизнь. И мы никогда больше с ней не разлучались, хотя уже и после её смерти прошло много лет.

Позвонить на рассвете в четыре утра для неё было обычное дело – сколько бы она не путешествовала, так и не поняла, что мир движется сам по себе в отличие от её времени коктейлей. Она была сумасшедшей, расточительной, беззаботной женщиной, в которой не было ни капли злобы, постоянства и амбиций – легко радующаяся, легко скучающая и хладнокровно спокойная, несмотря на лихорадочный темп, которому она следовала. Она то дорожила вещами, то забывала и теряла их: предметы, время, людей. Она была забавна, и мне было забавно с ней – в этом был её талант и её судьба, не всегда лёгкая. Однажды в нью-йоркском отеле, сидя после похмелья и глядя в огромное окно на внезапный снегопад, она сказала мне: «Чарли, я умру от веселья».

Так оно и случилось. Катаясь на снегоходах в Австрии, она стала одной из первых, кто повстречал снежного барса, бесшумного, но быстрого, как самый скоростной катер. Альфредо позвонил мне в Калифорнию и рассказал о случившемся, но из-за расстояния, его акцента и желания сообщить все детали, я так и не понял толком, как всё произошло. Я всё ещё оставался её мужем, ближайшим родственником и наследником и, конечно, бенефициаром доступа в Компьютерный Парк. К счастью, услуги Парка включали в себя доставку её тела из морга в Гштаде и размещение в камере в Калифорнийском отделении Парка. Когда тело Джорджии прибыло на дирижабле в Ван-Найс, мне ничего не надо было делать, как только подписать бумаги. Представитель Парка был внимателен и объяснил мне, как я могу получить доступ к Джорджии, но я не хотел этого слушать. Думаю, я был всего лишь продуктом своего времени. Всё, что касается самого факта смерти, останков умершего и отношения к ним живых, казалось мне гротескным, постыдным и бесполезным. И всё, что побуждает к реакции на это, делает его ещё более гротескным и бесполезным. Типа – тот, кого я любил, умер, значит, я должен вырядиться клоуном, говорить задом наперёд и купить дорогую технику, чтобы загладить свою вину. Так что я просто вернулся в Лос-Анджелес.

Спустя год или чуть больше адвокат прислал мне несколько облигаций из каких-то банковских ячеек Джорджии, а также ряд её вещей и стальной футляр, обитый бархатом, в котором находился ключ с глубокими выемками с обеих сторон и головкой из гладкого пластика, как у ключа от дорогой машины.

Почему я пошёл в Парк в первый раз? Преимущественно от того, что я забыл о них. Получив этот ключ по почте, я словно наткнулся на пачку старых фотографий, которых в своё время не стал смотреть, но теперь они содержали в себе информацию о прошлом, которого уже не было. А я был любопытным.