– О чем вы? – буркнул парень, стараясь говорить уверенно, но голос его прозвучал глухо и чуть раздражённо, как у человека, которого застали на полпути между оправданием и смущением.

Он отвёл взгляд в сторону, будто в комнате внезапно стало слишком жарко. Руки его на мгновение замерли, потом неловко сжались, и стало ясно, что разговор этот доставляет ему больше беспокойства, чем он готов был показать.

– Мы все понимаем, – продолжила Марина с легкой улыбкой, не меняя тона и не торопясь.

– Понимаете? – уточнил Дроздов и смахнул со лба выступившую испарину, стараясь сохранить достоинство.

Он явно пытался угадать, к чему ведёт разговор и не скрывается ли за этими словами какой‑нибудь подвох. Но в голосе Марины было столько спокойствия, что сердиться на неё было попросту невозможно.

– Вы решили привести себя в форму, – с лёгкостью продолжила она, будто говорила о самой естественной вещи на свете. – Готовитесь к долгим переходам по лесу.

– Это очень мудро с вашей стороны, – поддержала подругу Вера, кивнув одобрительно.

– Ну… так и есть, – промямлил парень, окончательно растерявшись под этим спокойным, доброжелательным вниманием.

Он опустил глаза, чуть пожал плечами и неловко выдохнул, будто признался в чём‑то очевидном, но всё равно немного смущающем. Впрочем, в его лице уже не было прежнего напряжения – скорее тихое облегчение человека, которого поняли правильно и не стали расспрашивать дальше.

– Вот только вы должны понимать, что своим видом вы можете смутить девушку, – произнесла Марина без укоризны.

– Какую? – опешил Гаврила, растерянно моргнув.

Он явно не сразу понял, к чему ведёт разговор. В его голосе прозвучало искреннее удивление человека, который искал подвох там, где его не было, и потому на мгновение оказался совершенно безоружным перед простой житейской логикой.

– Любую, – усмехнулась Соколова и тут же, не меняя спокойного выражения лица, строго продолжила: – в дружине есть девицы.

– Там все тренируются по утрам, – с долей вызова заявил гость, выпрямившись и словно собравшись с духом. – И в дружине равенство. Там не разделяют на дамское и мужское.

Сказано было уверенно, даже немного упрямо, как человек, который решил отстоять своё мнение и показать, что не привык уступать без аргументов. В его голосе появилась твёрдость, а еще желание доказать свою правоту, и одновременно не выглядеть глупо.

– Но ведь вы не в дружине, – напомнила Вера. – И не приносили присягу.

После этих слов она выразительно взглянула на меня, и в этом взгляде было больше смысла, чем в длинной речи. Я сразу понял, что разговор подошёл к той самой точке, где требуется моё слово.

В её глазах читалась просьба вмешаться. И я догадался, что мне предоставилась редкая возможность получить преданность Дроздова без долгих уговоров и лишних обещаний. Такие моменты не случаются часто, и упускать их было бы непростительной роскошью.

– Стоит принести клятву верности Северску, если вы намерены остаться здесь, – словно между прочим произнес я, не повышая голоса и не придавая словам излишней торжественности.

Я сказал это спокойно, буднично, как человек, который предлагает разумный шаг, а не выдвигает ультиматум. В моём тоне не было давления, только уверенность в том, что решение это очевидное и справедливое.

– Северску и князю, – так же беспечно добавила Соколова.

Она произнесла это легко, почти невесомо, и тем самым дополнила фразу, не придавая ей особого значения.

На мгновение в её глазах отразился солнечный блик. Свет скользнул по зрачкам, и мне вдруг померещилось, что они вытянулись, стали узкими, почти кошачьими. Видение было коротким, едва уловимым, словно игра света на стекле. В следующую секунду мираж исчез, и передо мной вновь стояла знакомая Вера Романовна.

– Конечно я принесу, – закивал Дроздов.

– В дом ничего не приносить без моего согласия, – донёсся до нас голос домового из столовой.

В голосе Никифора звучала привычная хозяйская настороженность, словно он уже заранее подозревал, что в дом могут занести что‑нибудь сомнительное – хоть новую привычку, хоть еще одну проклятую печную заслонку.

Мы не сговариваясь засмеялись, и этот смех вышел лёгким, тёплым, беззлобным. Он словно разогнал напряжение, которое ещё витало в комнате, и воздух сразу стал светлее.

Гаврила уже не краснел, как прежде, и держался увереннее, но всё равно время от времени поглядывал в окно. В ее взгляде читалось ожидание, тихое и настойчивое, как у человека, который надеется увидеть знакомую фигуру и каждый раз немного разочаровывается, когда двор остаётся пустым.

– У вас ведь серьёзные намерения? – спросил я спокойно.

Вопрос этот был не про службу и не про порядок, а про внутренний выбор – тот самый, который нельзя навязать приказом.

– Что… да… Конечно, – на одном дыхании заявил гость.

Он ответил быстро, даже слишком быстро, словно боялся, что промедление будет расценено как слабость.

– Северск не прощает сомнений, – неожиданно глухо произнесла Марина.

Голос её прозвучал тихо, но весомо, и в этот момент она показалась немного старше своих лет.

– Я твёрдо решил остаться здесь, – нахмурился Гаврила, и на лице его проступила серьёзность. – Эти места для меня – ожившая мечта. И дело не только…

Он запнулся, словно наткнулся на собственные мысли и на мгновение растерял слова. Потом резко вскинул голову, будто отбрасывая сомнения, и с вызовом произнёс:

– Не только в том, что я намерен ухаживать за Ладой. Она особенная девушка, и я хочу завоевать её сердце. Но даже если она мне откажет… – голос его дрогнул, едва заметно, – я останусь в Северске.

Сказано это было искренне, без притворства, и в этих словах чувствовалась решимость, которая не нуждается в громких обещаниях. Он говорил как человек, уже сделавший выбор и готовый принять последствия, какими бы они ни оказались.

– Вот и славно, – я наклонился к нему и хлопнул по плечу, не сильно, но по‑дружески. – А что до «откажет», мне кажется, что вы напрасно об этом переживаете.

Сказал я это спокойно, с лёгкой улыбкой, чтобы поддержать его и дать понять, что страхи его вполне понятны, но вовсе не обязательны.

– Пережёвывать надо старательно, чтобы не подавиться, – выдал появившийся в дверях домовой.

Он стоял на пороге с видом человека, который случайно оказался свидетелем разговора, хотя было совершенно ясно, что слышал он каждое произнесённое здесь слово. В голосе его звучала привычная хозяйская мудрость, поданная в форме короткой, колючей, но по‑своему заботливой шутки.

Я не сомневался, что Никифор давно прислушивался к нашей беседе и потому решил разрядить обстановку, пока разговор не стал слишком серьёзным. И это действительно было к месту.

На полу метнулась тень – быстрая, юркая. И уже через секунду на стол запрыгнул Мурзик.

Он поднялся на задние лапки, тряхнул ховстом и по‑хозяйски оглядел тарелки и чашки, внимательно, обстоятельно, будто проводил утреннюю ревизию имущества. Нос его чуть подрагивал, усы дрогнули, а глаза скользили по столу с таким деловым выражением, что на мгновение можно было подумать – перед нами не бельчонок, а строгий распорядитель кухни, проверяющий, всё ли приготовлено как следует.

Осмотр занял у него всего пару секунд, но выглядел он при этом так серьёзно, словно решал вопрос государственной важности. А потом, не теряя времени на лишние церемонии, Мурзик ловко оттолкнулся лапками и одним точным прыжком оказался на плече у Веры.

Сел он там уверенно, словно занял своё законное место и не собирался его уступать. Хвост его плавно лег на плечо девушки.

Вера Романовна даже не удивилась. Она тотчас отломила кусочек выпечки и протянула питомцу.

Мурзик принял угощение с достоинством, словно получил заслуженную награду за безупречную службу. Он осторожно взял лакомство лапками, поднёс к мордочке и довольно прищурился. В этот момент Вера ласково почесала его за ушком.