Гаврила время от времени поглядывал в окно, словно ждал условленного знака или привычного силуэта. Делал он это осторожно, без лишней суеты, но взгляд его всякий раз задерживался чуть дольше, чем требовалось. И мне невольно подумалось, что выискивал глазами он именно Ладу. Уж больно характерным казалось это ожидание. Тихое, упрямое, почти мальчишеское.

Наш новый лесничий, похоже, увлекся дружинницей всерьез и без оглядки на здравый смысл. Каждые утро и вечер он отправлялся на тренировку с такой решимостью, будто собирался не просто подтянуть форму, а лично выиграть войну с собственной неловкостью. И кто знает, что в этом было главным – желание соответствовать должности или стремление произвести впечатление на двоедушницу. Впрочем, одно другому вовсе не мешало. Наоборот, иногда именно сердечные дела лучше всяких приказов заставляют человека вставать пораньше, работать усерднее и держать спину ровно, даже когда ноги уже откровенно просят пощады.

Но, что примечательно, выглядел он вовсе не измученным и не подавленным. Ни тяжёлых вздохов, ни мрачных складок у глаз, ни особенного выражения лица, какое бывает у человека, который переоценил свои силы и теперь с тоской расплачивается за собственное усердие. Напротив, в походке его появилась уверенность, а в глазах спокойная собранность. Словно он нашёл для себя цель, которая стоила и ранних подъёмов, и синяков, и насмешек со стороны более опытных дружинников. А это, как ни крути, уже половина успеха.

Поэтому я не видел причин затевать со столичным гостем серьёзный разговор или, упаси Высший, читать ему наставления о благоразумии и служебной дисциплине. В жизни и без того хватает людей, готовых объяснить, как надо жить правильно. И редко находится тот, кто просто даёт человеку возможность самому набить пару шишек и сделать выводы без лишнего шума. Тем более, что даже Морозов, который обычно замечал всё и всех, на этот раз предпочёл не вмешиваться. А уж если воевода молчит и наблюдает со стороны, значит ситуация, по его разумению, находится в пределах допустимого и не требует срочного спасения. И, признаться честно, его спокойствие действовало на меня куда убедительнее любых слов.

– Как вы устроились, Гаврила Платонович? – внезапно спросила Вера Романовна участливым голосом.

Вопрос прозвучал неожиданно, словно камешек, брошенный в тихую воду. Гаврила сглотнул, чуть дернул кадыком и отчего‑то покосился на меня, будто искал поддержки или хотя бы подтверждения, что отвечать следует спокойно и без лишних подробностей. Взгляд его задержался всего на секунду, но в этой короткой паузе промелькнуло смущение человека, которого застали врасплох самым безобидным вопросом.

– Все в порядке, – ответил он после короткого замешательства.

Сказано было уверенно, но как‑то слишком быстро, словно он заранее приготовил этот ответ на случай возможных расспросов и теперь поспешил воспользоваться заготовкой, не вникая в тонкости разговора. Вид у него при этом стал чуть напряжённым, будто он ожидал, что на этом всё не закончится и за первым вопросом неизбежно последует второй.

Так оно, собственно, и случилось.

– Отчего же вы не зорюете? – невинно осведомилась Марина.

Она произнесла это спокойно, почти задумчиво, словно не пыталась поймать человека на слове. Но я сразу догадался, что девушки между собой уже успели обменяться взглядами и, по всей видимости, решили выяснить правду до конца. Причём сделать это без нажима, без упрёков, исключительно с женской терпеливой настойчивостью, от которой редко удаётся уклониться. Я невольно подумал, что Морозов был прав: каждая женщина немного ведьма.

– Что? – переспросил Гаврила, заметно покраснев.

Щёки его налились румянцем так быстро, будто кто‑то подбросил в печь лишнее полено. Он растерянно моргнул, явно не ожидая подобного вопроса, и на мгновение выглядел человеком, которого поймали за занятием, вполне безобидным, но всё же требующим объяснений.

Марина чуть наклонила голову, глядя на него без насмешки.

– Вы каждое утро уходите до рассвета, – пояснила она. – Я это заметила, потому что ваша комната напротив, и мне хорошо слышно, как скрипит дверь.

Она сказала это буднично, почти по‑домашнему, словно речь шла не о тайне, а о простой бытовой привычке, которую невозможно скрыть в старом доме, где каждая доска знает характер жильца и откликается на шаги.

– Скрипит? – всполошился домовой так резко, будто его не просто окликнули, а дернули за рукав. Он тут же появился в столовой, словно стоял за дверью и только ждал повода вмешаться. – Когда это в доме что‑то скрипело?

Сказано было с таким возмущением, словно речь шла не о старой двери, а о подрыве семейной чести. Никифор стоял посреди комнаты, расправив плечи и глядя на нас с неподдельным негодованием хозяина, которому намекнули на беспорядок в собственном доме.

– Ну, может и не скрипит, – тут же примирительно проворковала сестра, заметив, как быстро закипает наш хранитель. – Но я слышу, как открывается дверь. Может, это сквозняк…

Она сказала это мягко, почти ласково, словно гладила рассерженного кота, который уже выгнул спину и готов был зашипеть.

– Что? – пуще прежнего возмутился Никифор и даже сделал шаг вперёд, будто собирался лично проверить каждый угол. – У меня отродясь не бывало сквозняков.

Он произнес это с такой уверенностью, словно лично заключил договор с ветром и строго‑настрого запретил ему появляться в доме без приглашения. Лицо его стало серьёзным, брови сошлись на переносице, а взгляд метнулся к окнам, к двери, к потолку – как у человека, который пытается найти виновника происшествия и уже заранее готов устроить ему разнос.

– Если открыть окно, то будет тянуть, – миролюбиво предположила Вера. Она явно пыталась разрядить обстановку и вернуть разговор в безопасное русло.

– Ну, тут не поспоришь, – домовой почесал затылок, чуть смягчившись, хотя выражение лица у него всё ещё оставалось настороженным. Потом он резко повернулся к смущённому Гавриле и, прищурившись, спросил: – Вы зачем окно распахиваете? Там же казарма. На что там смотреть?

Вопрос прозвучал с хозяйской заботой, с какой старший по дому интересуется, зачем молодой человек открыл ворота настежь в морозную ночь. Гаврила стал пунцовым, будто его облили горячим чаем, и потупился, не зная, куда девать глаза. Вид у него был такой, словно он вдруг оказался учеником, которого спросили о проступке перед всем классом.

– Я тоже открываю, – вступился я за гостя, стараясь говорить спокойно и без нажима. – Потому как к утру хочется свежести.

Мне не хотелось, чтобы разговор превратился в допрос, тем более по такому пустяковому поводу.

– Никогда вы этого не делаете, – фыркнул домовой с уверенным видом, каким говорят люди, знающие чужие привычки лучше самих хозяев. И тут же добавил, чуть приподняв подбородок: – Это я вам открываю по утрам раму.

Он произнес это с гордостью, словно сообщил о важной заслуге, о которой до сих пор скромно молчал.

– Разве? – я сделал удивлённое лицо, словно только сейчас понял, кто именно проветривает мою спальню. – Так это вы птицу запустили не так давно?

Никифор замер. Он стоял неподвижно, будто олень в свете фар, застигнутый на месте неожиданным вопросом. На мгновение в его глазах мелькнуло растерянное выражение, а потом он всплеснул руками и воскликнул с явным раздражением:

– Заболтали вы меня совсем. У меня ведь пирог подгорит. С яблоками, между прочим.

С этими словами он стремительно развернулся и выскочил из столовой так поспешно, будто вспомнил о деле государственной важности. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Все присутствующие невольно перевели взгляды на пирог с яблоками, который уже стоял посреди стола и источал такой тёплый, домашний аромат сдобы.

– Казармы, значит, – медовым голосом протянула сестра. – А вы времени даром не теряете, Гаврила Платонович.

Слова её прозвучали почти ласково. Она улыбалась спокойно, без насмешки, однако взгляд её был внимательный, цепкий, словно она уже всё поняла и теперь лишь аккуратно подводила собеседника к признанию, чтобы тот не чувствовал себя загнанным в угол.