– Там, –  сказала она, –  тебя определят на работу, выдадут подъемные и доставят к месту назначения.

Было начало октября 59-го. И уже через несколько дней вместе с такими же горемыками и искателями приключений я трясся в расхлябанном и скрипучем, как несмазанная молдавская каруца, вагоне на пути в Кишинев. А еще через неделю, проехав длинный путь через полстраны, оказался на стройке в Казахстане, которая называлась «ударной». Мы, вербованные, прибыли в довольно известный в 50-е годы, но забытый Богом, партией и правительством, городишко в неприютной каменистой степи. Покрытый густой, постоянно хрустящей на зубах серой пылью, городишко назывался Джезказган. Он был плохо обустроен и густо кишел многонациональным сбродом, по большей части, к сожалению, нетолерантным и недружелюбным. Добровольцев из Молдавии, или попросту –  «сук вербованных», как нас сразу окрестили местные, поселили в поселках Кенгир, Никольском и Центральном, которые считались составной частью Джезказгана.

Начались трудовые будни, которые проходили в однообразном рабском напряжении, а выходные –  в вязком безделье и редких плебейских развлечениях.

Год, прожитый в тех местах, оставил на моем романтическом организме несколько чувствительных отметин на всю оставшуюся жизнь.

Рассказ о «За черным окном –  море тюльпанов» повествует о событиях 59–60-го годов в Джезказгане.

За черным окном –  море тюльпанов[1]

Работали мы с дружком Мишей Рошкованом в поселке Желдор. Почему поселок так прозвали, было неясно: кроме старой узкоколейки, построенной еще зэками ГУЛАГа, здесь не было ни станции, ни нормальной дороги. По узкоколейке изредка проходили игрушечные поезда с малюсенькими платформочками, доверху наполненными серой-зеленой массой медной руды и ведомыми пыхтящими паровозиками.

Наше строительное управление «Шахтжилстрой» находилась в конце поселка. Я работал каменщиком в одной из строительных бригад, Мишка –  плотником. В рабочие дни нас к 8 часам привозили на объекты в будках «мазов», а вечером в 17 часов увозили к месту ночевки: кого в поселок Никольский, а нас с Мишкой в Центральный

День начинался солнечно, с мягкой весенней прохладой.

– Сегодня, студент, твоя очередь дежурить на приёмке шлакоблока, –  объявил во время утренней разнарядки бригадир Карнаухов.

– Слушаю и повинуюсь, –  ответил я. Мне была вручена красная тряпочка, и я стал прилаживать её на рукав своего замызганного комбинезона.

Всё шло привычным чередом. Наша бригада вела кладку домов. Время от времени мы выполняли также земляные, бетонные, плотницкие работы и строили не только жилые дома, но и трансформаторные будки, и непонятного назначения огромные сараи. Обычные дела. Обычная стройка, каких много, с привычными серыми буднями и неустроенностью, с малоквалифицированным вербованным людом и хитровато-жуликоватым начальством, с вечными задержками материалов, нехваткой механизмов, матерщиной и повышенными сверхамбициозными соцобязательствами, а, стало быть, –  и с неизбежными авралами (без которых, конечно, –  никак!), приписками и всеобщим убеждением, что без них, липовых приписок, вообще народ разбежится и стройка остановится, с лживыми обещаниями ликвидировать недоделки и всплесками стихийного народного героизма … Всё как везде.

К весне за бригадой оставалось два дома. На первом мы заканчивали шлакоблочную кладку третьего этажа, на втором были уложены всего два этажа. Вдоль домов нами были проложены рельсовые пути, по которым ходил башенный кран.

Была, однако, на первом доме одна явная, бросающаяся в глаза, неустроенность –  не были установлены лестничные марши: их по какой-то причине вовремя не поставил железобетонный завод. И потому три лестничных проёма зияли опасными пустотами с высоты третьего этажа до подвала. Но это ещё полбеды –  ну, не успели, всякое бывает. Худо было другое: подмости были выставлены вдоль стен по всему периметру, сплошняком, без разрывов. И над пустотами лестничных проемов –  тоже. Никаких ограждений опасных зон никто и не подумал выставлять.

И все свыклись с тем, что есть.

Однако за эту неустроенность пришлось заплатить дорогую цену. Причем –  именно мне.

Наше звено, человек двенадцать, работало на этом доме. Все разошлись по рабочим местам. Работяги по шатким деревянным лестницам (бетонных-то не было) поднялись на третий этаж.

Мы с напарником, дядей Василием, влезли на подмости и стали ждать подачи клетей с блоками и бадей с раствором.

– День сегодня хороший, –  сказал дядя Василий, доставая из кармана телогрейки мешочек с махоркой и нарезанными листами газеты. –  Мне прислали из дома посылку с сушеной вишней и самосадом.

– Хорошо тебе … У вас под Оргеевым растет добрый табачок.

– Растёт. Самосад получился ядрёный … Закуришь?

– Давай, дядя Вася.

Мы свернули по толстой цигарке и задымили.

С высоты, на которой мы находились, хорошо просматривалась казахская степь далеко до горизонта. Снег давно сошел, даже не сошел, а его выдуло сумасшедшими весенними ветрами, и растительность пока несмело островками начала зеленеть среди бескрайних серых просторов. Всё вокруг пребывало словно в ожидании важных изменений, которые вот-вот должны произойти.

– Дома, наверно, сады цветут, –  вспомнил старик нашу родину.

– Да, самое время, –  откликнулся я. –  У тебя. дядя Вася, много родни осталось в Молдавии?

– Нет. Я бобыль … Жену похоронил давно, она от водянки умерла. Сыну оставил дом. Пускай женится, заводит семью. А сам я, пока есть сила, поехал на заработки.

– Не думаешь жениться?

– Куда мне? –  отмахнулся дядя Василий. –  Какой из меня жених?

– А сколько тебе?

– Пятьдесят один.

В свои без малого двадцать лет, я представлял себе дядьку Василия глубоким старцем, а то, что он на самом деле еще вполне крепкий мужчина, мне в голову не приходило.

– Правда, –  раздумчиво произнес мой земляк, –  тут одна бабенка в последнее время посматривает на меня. Вроде бы с интересом. Может, что и сладится.

– Ты, дядя Вася, хоть и старый, но мужик хоть куда. Так что женись, не раздумывай.

– Ну, ну.

Я вспомнил, как началась наша совместная деятельность.

Еще в Кенгире, в конторе треста, при оформлении вновь прибывших на работу уполномоченный спросил меня, какой строительной профессией я владею. Поскольку я ни дня в своей жизни на стройке не работал, то немного замешкался с ответом. Уполномоченному, однако, некогда было разводить тары-бары: вербованных комсомольцев и некомсомольцев прибыло девяносто четыре человека, и всех надо было определить к делу.

– Ну! Так какой профессией? –  жестко повторил вопрос начальник.

Раздумывать было некогда.

– Каменщик. Я каменщик.

– Разряд?

– Пятый, –  совсем растерявшись и потому отчаянно наглея, добавил я.

– Образование?

– Среднее, и два курса университета.

За мной в очереди стоял угрюмый молдаванин, по виду дед, очень худой, с изможденным небритым лицом и висячими сивыми усами, в старой засаленной телогрейке, из которой торчали большие, как лопаты, корявые черные ладони.

– Фамилия, имя? –  спросил деда уполномоченный.

– Урсул, Васыле.

– Профессия?

– Каменщик.

– Разряд?

– Четвертый.

– Образование?

– Два класса румынской школы.

Через день после устройства на жительство и выдачи спецодежды: комбинезонов из грубой хлопчатобумажной ткани, ватников, валенок и верхонок, –  всех вербованных повезли на строительные площадки. Я надеялся, что на объекте с ними проведут какой-нибудь инструктаж, возможно, курс молодого каменщика, дадут разъяснения. Но ничего такого и в помине не было. Я попал в бригаду, которую возглавлял молодой, лет тридцати, высокого роста, мордастый парень в выцветшей гимнастерке. Звали его Петро Гребенюк. Коверкая фамилии новичков, бригадир распределял задания: