Он велел оставить пластину в сейфе и достал из третьей папки ведомость совсем иного рода. Там не было фотографии. С годами правления императоров соседствовали годы смерти, отречения, недействительного признания и особые примечания о магических покушениях. После убийства Михаила VII в 1888 году государь уже дважды собственноручно просматривал список и каждый раз закрывал раньше середины. Сегодня дошёл до последней страницы. В некоторых строках правление умещалось в длительность службы самого молодого камердинера.

— У нас любят говорить о пятом годе, — сказал Николай, не поднимая глаз. — Мой будет в девяносто третьем. Вы бы хотели, чтобы я начал к нему готовиться в девяносто втором?

Полковник не отвечал за реформу престолонаследия. Он мог назвать охранные меры, но не сказать, каким должен быть закон для страны после смерти человека, которого охраняет. Император понимал это и потому задал следующий вопрос секретарю. Тот открыл список советников, работающих над порядком наследования. Одни предлагали уточнить полномочия боковых ветвей, другие — защитить наследника от совета, который сам назначает покойного незаконным. Окончательного текста не было; вялость обсуждений уже становилась частью опасности.

Николай попросил подготовить закрытое заседание на следующей неделе. Ни слуха о болезни государя, ни имени будущего наследника в приглашениях быть не должно. Орлов-Давыдов предложил добавить представителя своей службы только для защиты помещения и проверить состав участников отдельно от Черкасского. Николай согласился на первое и не согласился на второе: вынуть Гавриила Андреевича из разговора тайком значило оставить ему право обоснованно назвать заседание недействительным. Его пригласят после возвращения; до тех пор полковник подготовит охрану, а юристы — два независимых проекта.

— Но северным делом он пока должен заниматься там, — сказал государь. — Здесь его очень ждут. Особенно те, кто ещё не знает, что ждёт.

Через час Николай ответил на телеграмму. Разрешил сохранить людей и документы, поддержал медицинский запрет на принудительные опыты, потребовал отдельного донесения о расходе и состоянии обороны. Ни «путешественника», ни «секретное оружие» он не написал. Секретарь удивился сдержанности текста; император спросил, знает ли тот хоть одного человека, который стал безопаснее от того, что его быстро и красиво назвали.

Когда донесение ушло, дворец ещё спал. Николай вернулся к окну с той же стеклянной пластиной, но теперь видел в ней не вещь будущего, а чужую ладонь, которая сняла с неё отпечаток и проставила номер. Там, на севере, делали свою работу, пока столица спорила об историческом значении. Он поставил пластину на стол и позвал полковника обратно: требовалось решить, как провести человека из Петербурга к царю, если тот однажды вернётся не с открытием, а с обвинением. Приказывать заранее, кому верить, Николай не стал.

Северная база, 30 октября 1890 года

К утру вода у больничного мостка схлынула, оставив на каждой доске белую полоску соли. Матросы смывали её щётками, прежде чем разрешить семьям возвращаться домой. Девочка Лиза, вчера повредившая пальцы, заявила, что соль похожа на сахарную глазурь, и потребовала попробовать. Мать оттащила её от перил; один из матросов принёс ковш чистой воды и показал, как там, куда попала соль, выступает чёрное пятно на железном гвозде. Лиза решила, что мост болеет. Матрос пообещал вылечить его новым крепежом.

Андрей прошёл мимо на пути к Бельской. Двадцать девять патронов местной винтовки, оставшихся после ночной стрельбы, уже вернули Савельеву; об этом стояли две подписи в оружейной книге. Впервые ему стало легче идти без оружия. Слишком многие за эти сутки принимали всякий звук за начало новой атаки. Климова похоронили бы не раньше, чем известят сестру, а его будку уже очищали от разбитого стекла. Людям нужно было восстановить связь, и всё-таки Андрей с трудом выносил вид незнакомых рук на телеграфных лентах.

Бельская закончила осмотр при дневном свете. Он выдержал лестницу без заметного провала ритма, но холод вдоль левого предплечья сохранялся. Доктор разрешила работу за столом не дольше двух часов подряд и запретила возвращаться в активный сектор. Сорок восемь часов взыскания заканчивались ночью; медицинский запрет от календаря не зависел.

— Ваше распоряжение я записал, — сказал Андрей.

— Какое именно?

— Без входа под скалу. Два часа за столом. При перебоях сразу к вам.

Она кивнула. Ей нравилось, когда больной повторял собственные ограничения, а не выслушивал их с военным лицом и исчезал до следующей перевязки.

В комнате описи сидел новый дознаватель, коллежский советник Михаил Егорович Баранов. Он прибыл с Черкасским утром и выглядел человеком, способным обнаружить ошибку в счёте по скрипу пера. На столе у него лежали три документа: платёж за лечение в Архангельске, список ночных постов и квитанция на компенсационные призмы. Ни один лист сам по себе не был запрещён. Все три прошли через руки старшего писаря порта Никиты Артамоновича Худякова.

— Нужен ваш взгляд на время, — сказал Баранов Андрею. — Не на виновность.

Список постов переписали за два дня до аварии, лечение оплатили днём позже, а призмы заказали раньше обеих дат. Андрей проверил не фамилии, а движение бумаги. В реестре один лист существовал с двумя номерами: первоначальный 86 и исправленный 68. Если кладовщик искал груз по 86, он не находил ничего; по 68 попадал на ящик «деревянные футляры», который действительно был выгружен. Кто-то менял не содержание таможенной описи, а маршрут поиска внутри неё.

— Эту страницу мог переписать только Худяков? — спросил Андрей.

— Нет. Четверо писарей, дежурный по пристани, один флотский делопроизводитель. Сам Худяков вчера пришёл ко мне до повестки и попросил проверить его стол.

От этого инициатива подозреваемого не становилась доказательством чистоты. Человек мог принести стол, уже вынув нужный лист. Но Баранов оставил этот факт в журнале без сарказма.

Худяков вошёл по вызову. Он держал фуражку не в руках, а под локтем; ладони оставались свободными, словно его в любую минуту попросят подписать очередную бумагу. Под правым глазом был старый след ожога. Сказал, что дочь его сестры лечится в городе от болезни крови и что сбор денег не имеет отношения к затвору. Баранов спросил, почему платёж пришёл от конторы, оформлявшей доставку призм. Писарь положил на стол договор займа и предложил самому проверить проценты.

— Десять рублей на лечение, — сказал он. — Я должен вернуть тринадцать. Это безумные деньги, но у них был пароход в Архангельск раньше других. Если из-за этого решите, что я убил телеграфиста, я не сумею защититься. Ничего умнее квитанции у меня нет.

Андрей почти возразил, что человек, который заранее говорит об убийстве, знает больше, чем должен. Вечером о Климове уже говорили всюду. Приговорить по готовой фразе можно было любого. Он попросил разрешения увидеть вторую сторону договора. Там рукой Худякова была записана дата получения денег, а другой рукой — имя посредника без фамилии. Это оставалось ниткой, не петлёй вокруг шеи писаря.

За окном Рыжов вёл детей по восстановленному мостку. Мать Лизы не знала, что здесь пытаются установить, кто пропустил катушку к воде, и имела право не знать до конца расследования. Андрей поймал себя на желании скорее назвать виновного, чтобы ночь перестала иметь продолжение. Коллежский советник, как будто угадав это, велел Худякову пока принести из дома личную книгу долгов при одном сопровождающем и не разговаривать по делу ни с одним работником порта. Ограничение было точным. Не арест на всякий случай и не доверчивый отпуск.

Тучкова принесла в комнату полупрозрачный конверт, не сев, пока Андрей не освободил ей место у стола. Левую ладонь ей перевязали снова; правая безошибочно находила край каждого листа. Она выложила фотографию стеклянной призмы, изъятой из футляра с номером 68. На одной грани виднелись четыре очень мелкие царапины. Такие же царапины Климов описал на пропавшей катушке за минуту до обрыва провода.