Загибать пальцы он не стал. Вместо этого ухватил палочками ломтик маринованного имбиря и отправил в рот. То, что старший дознаватель жует во время рабочего обсуждения, как нельзя лучше говорило о его состоянии. — Не просто отказ, — добавил я. — Общий, одновременный, хорошо согласованный отказ. Да еще такой, что способен противостоять угрозам сёгуна. Уверен, он был спущен нашим коллегам сверху. Нам-то с вами хорошо известно, кто имел право отдать подобный приказ столичной службе Карпа-и-Дракона, да еще и вопреки требованиям великого господина. Но вы сказали: «Казалось бы, главное…»
Я позволил себе улыбнуться: — Что же главное на самом деле? — Несуразности, Рэйден-сан. Мелкие несуразности в работе наших коллег. Вам они ничего не напоминают? Сцена 2 Выходят дознаватели столичной службы Карпа-и-Дракона. В их руках листы бумаги и кисточки для туши. Хор: Мы чиновники, ведающие перерождениями, дознаватели Карпа-и-Дракона. О монахи, святые монахи, убитые и воскресшие! Мы опросили вас по всем правилам, задали вопросы, получили ответы. Не все из вас были молчаливы, не все скрыли суть моления, кое-кто проговорился — и мы ужаснулись. Бросили наши кисти, разлили тушь на бумагу, побоялись запятнать себя святотатством. Рэйден: А несуразности? Ошибки в архивах, в записях? Так было у нас в Акаяме, так было у вас в Эдо! Когда это началось? Хор: Два месяца назад, два мерзких, отвратительных месяца, и даже больше. Сэки Осаму: Удивительное совпадение! Едва началось моление, как столичный Карп-и-Дракон и Карпы-с-Драконами в провинции пошли вразнос, столкнулись с ошибками, утонули в мелких несуразностях. Что же стряслось? Хор: Не можем, не смеем, молчим, молчим, молчим. Взмахивая кисточками для туши, дознаватели покидают сцену. Остается один — святой Кэнсё, верховный глава службы. Лик его скрыт гладкой маской, на которой не вырезаны черты лица. На маске играют тени и блики от фонарей, создавая иллюзию гримас. Кэнсё: О, преступное моление! Закон не изменился, но закон закачался. О, дом закона! По стенам пошли трещины, в стропилах завелись древоточцы, в погребах воцарилась сырость и плесень. Дрожали сваи, как при землетрясении, дымилась кровля, как при пожаре в городе, когда искры залетают с разных сторон. Сэки Осаму: Кэнсё: Кто первым заметил дрожь закона? Мы, дознаватели, чиновники, ведающие фуккацу. Ошибки, сказали мы, несуразности, сказали мы, помарки, описки, накладки. Рэйден (делает круг по сцене): Откуда нам было знать? Как мы могли проведать? Слепые, глухие! Кэнсё: Слепые, глухие! И я был слеп, я был глух, пока не узнал, что сулит мне завтрашний день. Я-то думал, волей сёгуна Меня отправят в храм Дзодзё-дзи молиться, как и прочих, а после отрубят голову, чтобы я молился лучше, ревностней. О, нет, меня собрались везти на остров Госю, остров Пяти Провинций, На Акаяму, одинокую Красную гору, на место древнего пожара, дабы разжечь пожар новый! Сэки Осаму: Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! Рэйден: Не один монастырь Хонган-дзи, бившийся до последнего монаха-воина, был сожжен дотла князем Ода, демоном-повелителем Шестого неба, Врагом Будды. И у нас в Акаяме шли смертельные бои. Кэнсё: Рэйден: На Красной горе близ пепелища, на поле крови, святой Кэннё, настоятель Хонган-дзи, воззвал к будде Амиде, умоляя прекратить резню, и был услышан. Там был дарован новый закон! Кэнсё: О да! Новый закон, великое благо! На гору, где молился мой предок, сёгун возжелал привезти и меня, недостойного потомка, дабы я молился наоборот, плыл против течения, шел против святого пращура, как боец против бойца. Что я мог сделать, как поступить? Сбежать, и только! Скрыться в тени деревьев, встать на тайные тропы, сделаться ветром в ночи… Рэйден: Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. Есть цели, которых нельзя достичь. И все же вы ослушались, Все же не подчинились, Сбежали, скрылись. Хвала вам! Кэнсё:
Позор мне! Мой побег — пыль в урагане, муравей под ногой. Все, что смог я, все, что сделал, — запретил столичной службе ставить подписи на грамоты фуккацу, документы о перерождении. О, беда, большая беда! |
