Во второй раз к раненым пошли четверо. Пятницкий снял двоих и поставил рядом: если один носильщик упадёт, они подменят, но до того работают с землёй. На третьем заходе лежавших вынесли за минуту сорок, а бруствер повернули на три минуты раньше прежнего.

После обеда Тарабрин убрал часы у старшего первой группы и на шестой минуте объявил его убитым. Люди остановились. Тот, кто шёл следом, знал задачу, но не знал времени; тот, у кого были вторые часы, считал себя подносчиком и команды не принял.

Сорок две секунды они спорили, кто старший.

На настоящем узле сорок две секунды пришлись бы как раз между первым германским выстрелом и второй гранатой.

Пятницкий записал на полях своей книжки: «Часы переходят вместе с командой». Потом зачеркнул «вместе» и написал: «раньше команды».

На пятом дне мы не дали им ни порядка, ни старших. Вход в макет обозначили занятым, один из ходов — заваленным, направление контратаки сменили уже после начала. Свиряев повёл людей по дну сухой канавы, хотя в книжке такого хода не было, и поставил пулемёт не в готовое гнездо, а за кучей вынутой земли.

— Почему сюда? — спросил я после.

— Отсюда видно, зачем он нужен, — ответил Свиряев. — А из гнезда только место видно.

Пятницкий услышал и больше в тот день в книжку не заглядывал.

Свиряев, унтер-офицер, тот, что вывел остатки двадцать девятого июня, работал молча и лучше всех.

На третий день он подошёл ко мне с вопросом.

— Ваше высокоблагородие. А отчего вы про это в двадцати листах не написали?

Я полез в тетрадь и нашёл.

Написано было. Пункты седьмой и восьмой, страницы одиннадцатая и двенадцатая.

— Написано, — сказал я.

— А отчего мы не сделали?

— А вот это уже не ко мне.

Он подумал и согласился, что не ко мне.

Тут же, впрочем, выяснилось и другое, и выяснил это Тарабрин, который на четвёртый день сличил свою тетрадь с их книжкой.

В их книжке седьмой и восьмой пункты были переписаны. Не выброшены — переписаны, короче, в одну строку каждый.

«Взятое закреплять».

«Людей менять».

И всё.

То, что у меня занимало две страницы с примерами и с числами, у них стояло двумя строчками, из которых ничего нельзя понять, кроме того, что надо быть молодцом.

Сокращал не Пятницкий. Сокращали в штабе корпуса, при рассылке, для краткости.

Разослали их весной по двенадцати штабам, и в скольких из двенадцати они дошли целыми, мне неизвестно и теперь.

Пятницкий, когда ему это показали, ничего не сказал, а вышел из землянки и вернулся через четверть часа.

Вернулся он с одиннадцатью дощечками, снятыми на своём участке перед уходом. На седьмой стояло: «Взятое закреплять». На восьмой: «Людей менять». Остальные повторяли сокращённые строки его книжки.

Он вынул нож и соскоблил обе надписи. Под ними проступили старые карандашные следы, те самые три строки, с которых мы познакомились в мае.

— Напишите мне заново, — попросил он Тарабрина. — Только чтоб человек у бруствера понял, что делать руками.

Тарабрин написал на одной стороне: «Взял — поверни бруствер. Двое выносят, остальные копают». На другой: «Старший выбыл — часы передать сразу. Смена через сорок минут».

Пятницкий прочёл, перевернул дощечку и попросил убрать слово «сразу»: оно не давало ни числа, ни действия. Вместо него поставили «до команды».

Остальные девять он переписывал сам до темноты. Очки всё время сползали, но поправлял он их только между строками.

Тринадцатого августа я раздал одиннадцать бумаг.

Мысль эта пришла мне на четвёртый день учения, и пришла оттого, что я третью неделю ходил мимо этих одиннадцати человек и всякий раз здоровался, а они всякий раз отвечали.

Сделать я мог одно.

Не крест — креста я им дать не могу, срок вышел двадцатого июля, и дело закрыто.

Написать я могу.

Я взял одиннадцать листов и на каждом написал своей рукой, без единого прилагательного, что этот человек сделал третьего июня: час, место, число саженей, чем занимался, сколько времени пробыл под огнём и чем это кончилось.

Писал я их два вечера.

Списывал не с представлений — представления ушли и не вернулись, — а со своей тетради, где всё это стояло с третьего июня и стояло точнее, чем в любой бумаге, поданной наверх.

Вышло у меня, что из одиннадцати про троих я помню сам, а про восьмерых знаю только по записи; и это, если подумать, и есть главное оправдание тетради.

Внизу — дата, чин, должность, подпись.

Печати у меня своей нет, и я приложил печать команды, которой мы штемпелюем требования на инструмент.

Раздавал не при строю, а по одному, вечером, у себя.

Первым вошёл Ерофеев.

Прочёл, сложил и спросил единственное, что тут стоило спросить.

— Ваше высокоблагородие. А это настоящая бумага?

Я мог ответить ему уклончиво, и он бы принял.

— Нет, — сказал я. — В послужной список это не идёт и никакой льготы не даёт. Это свидетельство от меня, что я видел.

Он подумал.

— Домой послать можно?

— Можно.

— Тогда настоящая.

И ушёл.

Так было с девятью из одиннадцати.

Десятый, рядовой Шибанов, взял бумагу, прочёл и положил обратно мне на стол.

— Не надо, ваше высокоблагородие.

— Отчего?

— Оттого что я про это знаю, и вы знаете, и хватит. А матери показывать бумагу без креста — она станет спрашивать, отчего без креста, и я не сумею объяснить.

Тут возразить было нечего, и я не возразил.

Одиннадцатый был Плахов, тот самый, что держал провод на стыке одиннадцать минут раненый.

Плахов дочитал, вернулся к первой строке, сложил лист вчетверо и спросил:

— А четырнадцать было?

— Четырнадцать.

— Троим-то не отдадите.

— Двоим не отдам. Третий в госпитале, ему пошлю с оказией.

— Тогда напишите и на тех двоих, — сказал Плахов. — Родным пошлём. Мы адреса знаем.

Убиты из четырнадцати были двое, и оба в июле, на пойме: Лыткин — на постановке вешек, Ознобишин — подносчиком на второй ходке.

Я написал той же ночью ещё три бумаги: две на них и одну в госпиталь, Рябинину, который лежит в тылу без ноги с двадцатого июня.

Две отдал Плахову, а он свёл с обозным, у которого была оказия на почту; третью отправил своим порядком.

Это единственная часть всей истории с наградными, которая кончилась хорошо, и придумал её не я.

Четырнадцатого пришла сводка, и в сводке была Румыния.

Румыния объявила войну Австро-Венгрии.

Читали это вслух, как читают всякую большую новость, и разбирали до вечера, и разобрали, по обыкновению, неверно.

Разбор шёл у второй партии, у костра, и я слушал его со стороны минут двадцать.

Один доказывал, что румын много и что они пойдут с юга.

Другой возражал, что если бы много, то они пошли бы в прошлом году.

Третий сказал, что румыны — народ богатый и что у них хлеб, и что теперь хлеб пойдёт к нам.

На этом сошлись все, и разговор перешёл на хлеб.

В команде решили, что теперь австрийцу конец и что войне до Рождества.

Тарабрин, послушав, сказал мне вполголоса, что у румын, сколько он слышал, армия большая, а винтовок старых, и что кормить эту армию теперь нам.

Я склонен думать, что прав Тарабрин.

Из штаба дивизии в тот же день пришло распоряжение, из которого следовало, что нам от румын не легче, а тяжелее.

Три дня подряд у нас забирали то, что мы уже получили. Двенадцать подвод из тридцати, одну сапёрную полуроту из двух и половину рабочей партии — сто человек из двухсот.

Куда — не сказано.

Шестнадцатого вернули полуроту, семнадцатого — рабочих. Подвод не вернули.

Семнадцатого августа, в одиннадцатом часу, меня вызвали в штаб дивизии, и там мне назвали число.

Восемнадцатое.

Не «в ближайшие дни» и не «по особому указанию».

Завтра.

Артиллерийская подготовка с четырёх утра, атака по готовности, но не позднее восьми; сводной особой команде — проделать проходы на участке в четыреста саженей и обеспечить движение двух полков первого эшелона.