Туров вышел через минуту, без фуражки, с карандашом в зубах, и, увидев меня, вынул карандаш.

— Прибыли. Хорошо. Ждать вас велено было к двадцать пятому.

Не «слава богу» и не «наконец-то». «Ждать велено было к двадцать пятому».

Он подал мне опись на четырёх листах, разграфлённых от руки, и по ней я за двадцать минут узнал о своей команде больше, чем узнал бы за три дня хождения.

Людей на двадцать третье июля — сто шестьдесят один.

Из них старых, тех, кого я знал в лицо и по фамилии до июня, — шестьдесят четыре.

Стало быть, из ста шестидесяти одного я не знал девяносто семи человек.

Больше половины.

За это время команда получила три маршевых пополнения, из них одно целиком из выздоравливающих, и потеряла одиннадцать человек, из которых четверо не в бою: двое от несчастного случая на работах, один умер от болезни, один застрелился.

Про последнего в описи стояло: «рядовой Куприянов, 9 июля, из своей винтовки, в землянке, причина неизвестна».

Я спросил Турова, что он об этом думает.

— Ничего не думаю, — сказал он. — Письма ему приходили каждую неделю, потом перестали. Я спрашивал. Он сказал, что всё в порядке.

Он помолчал, глядя в опись мимо строки.

— Я поверил. Это моя ошибка, и она у меня записана.

Опись он не закрыл. Из-под последнего листа вынул карточку, заведённую на Куприянова при втором пополнении.

На лицевой стороне стояло то, для чего Туров придумал карточки: грамотен слабо; до службы плотник; топор, пила, тесло; стреляет посредственно; в темноте видит хорошо. Внизу другой рукой было приписано: «для рам и настилов».

На обороте Туров записывал работы.

Двадцать девятого июня Куприянов сколотил рамы для двух землянок. Второго июля правил рукояти у кирок. Шестого поставил скамью у водяной бочки, ту самую, мимо которой я прошёл при входе. Восьмого получил обычный наряд на утро: четыре оконных щита к землянке номер девять.

Девятого утром щитов не было.

— Где его вещи? — спросил я у Турова.

Туров отвёл меня в кладовую. Узелок лежал на верхней полке и был перевязан ремешком. В нём нашлись запасная рубаха, деревянная ложка, иголка в клочке сукна, кисет без табаку и четыре письма, сложенные по сгибам так много раз, что края стали мягкими.

Писем я не читал. На конвертах стоял один обратный адрес. Первые три пришли через семь дней одно после другого; четвёртое — через восемь. После четвёртого прошло три недели.

— Посылали запрос в полк?

— В тот же день. Ответа нет.

Мы пошли в землянку, где он жил. Место его уже занял человек из последнего пополнения; тот спал после ночной работы и, когда мы вошли, вскочил, не успев натянуть сапог. На полке над нарами остались две зарубки от циркуля и половина начатой деревянной петли. Больше ничего.

Троих, живших рядом с Куприяновым, Туров вызвал наружу по одному.

Первый сказал, что восьмого Куприянов ел с ними кашу, ругал сырой хлеб и обещал утром наточить пилу.

Второй вспомнил, что после ужина Куприянов долго сидел на новой скамье у бочки.

Третий с ним в тот вечер не говорил, зато утром первым услышал выстрел. Он всё тёр ногтем белое пятно на ремне и повторил дважды, что винтовка стояла в углу разряженной. Когда её зарядили, никто не видел.

— Пил он в тот вечер? — спросил я у первого.

Все трое ответили, что нет.

— Ссорился?

Никто не видел ни ссоры, ни даже тяжёлого разговора.

— Про письма говорил?

Первый сказал, что говорил. Второй — что не говорил. Третий не помнил.

Я отпустил их и вернулся к описи. В строке «причина неизвестна» Туров оставил после слова свободное место, будто собирался дописать позднее.

— Не дописывайте, — сказал я.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

Карточку Куприянова он положил не в ящик выбывших, а обратно к живым. Заметил это уже после, вынул, постоял с нею и всё-таки переложил.

Тем вечером на скамье у бочки четверо новых чистили сапоги. Один провёл ладонью по гладкому краю, проверяя, не занозит ли. Не занозило.

Старых я обошёл в тот же вечер, всех шестьдесят четыре человека, по землянкам, и это заняло у меня три часа.

Михеев отрастил бороду и стал похож на дьячка. Зотов после мая слышит хуже и держит голову набок, ловя здоровым ухом. У Ерофеева зажило плечо, и он показал мне шов с гордостью человека, которому есть что показать.

Двенадцать человек за этот месяц женились заочно — то есть получили из дому известие, что дело слажено, и теперь ждут, когда отпустят.

Один просил перевода в обоз, и Туров отказал, и, по-моему, зря.

В четырёх землянках из девяти я не знал ни одного лица и здоровался с людьми, которые видели меня впервые, а знали обо мне из газеты.

В землянке номер один, над нарами, висела на гвозде фанерка с наклеенной вырезкой.

Я постоял перед ней и не снял.

Снять — значило бы объяснять, а объяснить это ста шестидесяти одному человеку, из которых девяносто семь видели меня в первый раз, я не сумел бы и в два часа.

К тому же фанерку прибил не Туров. Прибили её сами, и, стало быть, она уже не моя.

Инструмента прибыло: двадцать две лопаты, шесть кирок, четыре ножницы новых образцов, две кувалды.

Часов не прибыло ни одних.

Часы у нас были отдельной бедой.

Учение шло с шести утра. В первый день я на него не пошёл — сел в стороне, за жердями.

Гоняли новых по проходам. Гонял Лыков.

Лыкова я оставлял ефрейтором. Вернулся — унтер-офицер, страшнее любого фельдфебеля, какого я видел за войну.

— Который час? — орал он на первого в цепи.

— Не могу знать!

— А почему не могёшь? Часы у кого?

— У третьего!

— А третий где?

— Отстал!

— А отчего отстал?

Двадцать человек молчат.

— Оттого, что ты его не считал! Сначала!

И они бежали сначала. Все двадцать. Восьмой раз за утро.

Теперь он гонял по карте два десятка человек и на восьмом заходе не сорвал голос.

Один из новых, из выздоравливающих, спросил его в перерыве, зачем считать, если можно просто бежать.

Лыков не ответил. Он посадил его на пенёк и велел смотреть.

Девятый заход шёл три минуты сорок. Десятый — четыре двадцать.

— Видал?

— Видал.

— Отчего дольше?

— Не знаю.

— Оттого что ты сидел. Тебя в счёте не было, а место твоё было.

Больше в тот день никто не спрашивал.

Я слушал это и понимал, что слышу собственные слова, прошедшие через два перевода: сперва я объяснял Турову, потом Туров объяснял Лыкову, а Лыков перевёл всё на язык, который понимает маршевая рота, и в этом переводе мои девять пунктов сделались короче и злее.

«Считай соседа». «Не видишь двоих — стой». «Проход мерь шагами, а не глазом». «Отстал — кричи, а не догоняй молча».

Из девяти пунктов у него вышло семь, и два выпавших были те, которые в бою и не нужны, а нужны при разборе после.

Поправлять я не стал.

Прозвище приехало раньше меня.

Газета дошла до части восемнадцатого числа, за пять дней до моего возвращения; Туров прочёл её вслух перед строем, потому что решил, что скрывать глупее, чем прочесть.

К моему приезду в команде уже было: во-первых, твёрдое убеждение, что я на Стоходе переплыл реку под огнём (чего я не делал: я стоял в ней, а это другое); во-вторых, вырезка, наклеенная на фанерку и прибитая в землянке номер один; и, в-третьих, деревянный секундомер.

Секундомер этот выточил Зотов из липы. Величиной с блюдце. Стрелка из проволоки, и она не двигается.

На обороте было выжжено: «Господам учёным».

Мне его вручили на третий день, при всех, и Зотов произнёс речь в две фразы: одну уставную, другую нет.

— Ваше высокоблагородие. Настоящих не выдают, а без часов вы всё одно не можете.

Смеялись все, и я тоже.

Деревянный секундомер висит теперь у меня в землянке на гвозде.

Про настоящие часы Зотов сказал верно.

По табели на команду часов не положено вовсе. Не положено, потому что команда в табели числится сапёрно-рабочей, а сапёрно-рабочей команде часы ни к чему: ей положены лопаты.