Я кивнул. Это «подумаю» звучало куда весомее любого «да».

— Договорились.

Маруся радостно заухала и захлопала в ладоши. Арес ткнулся мокрым носом Линде в колено — его версия рукопожатия. Ника тряхнула головой и гавкнула, подтверждая решение за всю делегацию.

— Подумает! — резюмировал Архимед, расправив крылья. — Уже считай согласилась! Птичка знает! Пусику — отдельный тер-р-рариум! С табличкой «Анестезиолог»! Пр-р-ремиальный!

Линда фыркнула и отвернулась к стеллажу с медикаментами, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

Фонарь на плече ветеринара вспыхнул ярко, как маленькое солнце.

Выйдя из прачечной в прохладную московскую ночь, я с наслаждением вдохнул воздух. Смесь выхлопных газов, остывающего асфальта и жареного мяса с ближайшей шаурмичной сейчас казалась ароматом настоящей жизни.

Птичненский рынок уже завершал работу. Большинство павильонов закрылись, торговцы гремели железными жалюзи и навесными замками, сворачивая торговлю.

Мне нужен был один конкретный человек, и, к счастью, он ещё не ушёл. Щуплый мужичок в своей безразмерной жилетке с тысячей карманов как раз составлял пластиковые переноски в высокую стопку, тихо матерясь себе под нос. Ильич. Мой первый поставщик живности, с которым мы сошлись ещё когда я считал каждую копейку.

— Вечер добрый, Ильич, — окликнул я, подходя к его точке.

Продавец вздрогнул, обернулся и вытер руки о штанины. В тусклом свете дежурного фонаря его лицо казалось ещё более помятым, чем обычно.

— О, Денис. Здорово, — он хрипло кашлянул. — Ты чего по ночам бродишь? Я всё, закрываюсь. Кассу свёл, товар пакую. Приходи завтра, а?

— Не задержу, Ильич. Ровно на один перевод в Сребробанке, — я остановился у прилавка, оглядывая стеллажи. Клеток оставалось прилично. — Беру всё.

Ильич замер с пустой поилкой в руке. Поморгал.

— В смысле… всё?

— В прямом. Всех кроликов, мышей, крыс, хомяков. Всё, что у тебя сегодня не раскупили. Оптом.

Продавец поставил поилку на стол. Посмотрел на Архимеда, словно ища у какаду подтверждения, что его хозяин не рехнулся.

— Денис, ты не перегрелся часом? — осторожно спросил он, почесав щетину. — У меня тут голов пятьдесят мелочи, плюс восемь кролов, из них два пегих… Тебе солить их, что ли?

— Расширяюсь, — коротко ответил я. — У меня теперь аппетиты другие, Ильич. Зверей много, места будет ещё больше. Считай. И давай с доставкой на завтрашнее утро, ко мне в «Лапу и Коготь». Адрес помнишь?

Ильич крякнул, выудил из необъятных недр своей жилетки потёртый калькулятор и принялся остервенело тыкать по кнопкам. Цифра вышла приличная для его точки, но для моего нынешнего бюджета — сущие копейки. Я достал «Рунофон» и в два касания перевёл нужную сумму.

Телефон Ильича звякнул в соседнем кармане. Мужик вытащил аппарат, посмотрел на экран, брови поползли вверх.

— Ну дела, парень! — он покачал головой, пряча телефон обратно. Сипло рассмеялся. — А ещё недавно кормовых мышей скупал по дешёвке! Растёшь!

— Масштабирование! — немедленно заорал Архимед, распушив хохолок. — Олигар-р-рх! Инвестиции! Мышиный магнат! Скупаем активы! Птичке пр-р-роцент за сделку!

Ильич от души захохотал, махнув на нас рукой.

— Завтра в девять ноль-ноль всё твоё стадо будет у магазина, магнат! Жди!

Я кивнул на прощание и зашагал к парковке, где меня дожидался верный «Форд Транзит». В кармане лежала визитка нужного ветеринара, на счету грели душу миллионы Хмельникова, а впереди маячила грандиозная стройка.

Архимед был прав. Мы масштабируемся. И пусть всякие Беломоры и Портнихи думают, что смогут диктовать мне условия. Майор Егерев только начал расставлять свои фигуры на этой доске.

Бальзам «Аурум» пах так, будто кто-то расплавил сосновую смолу, смешал с густым цветочным мёдом и добавил щедрую горсть чёрного перца. Янтарная масса тянулась за пальцами, оставляя на коже маслянистый след. По ощущениям — словно втираешь в крылья мантикоры тёплый воск. По реакции самого зверя — совершаешь на него покушение.

Коша сидел на прилавке, намертво вцепившись когтями в деревянную столешницу, и смотрел на меня с таким выражением, будто я предал всё, что было между нами свято. Рыжая шерсть стояла дыбом, уши прижаты, хвост-жало раздражённо постукивал по кассовому аппарату.

— Мр-р-р-рау! — выдал он, когда я осторожно размазал порцию бальзама по левой кожистой перепонке. Звук получился одновременно возмущённым и жалобным, как у ребёнка, которому мажут зелёнкой разбитую коленку.

— Знаю, воняет, — я аккуратно разгладил складку у основания крыла, втирая средство в тонкую мембрану круговыми движениями, как указывала инструкция. — Терпи. Тебе летать надо, а крылья развиты слабо. Мой косяк, признаю. Но сейчас мы это исправим.

Коша скосил на меня глаз. По эмпатическому каналу хлынула волна обиды, густая и тягучая, как сам бальзам. Мантикор транслировал ясную мысль: «Я тебя любил, а ты меня мажешь вонючей гадостью».

— Косметолог! — Архимед устроился на полке стеллажа, свесив голову вниз. — Мазь жи-и-ирная! Скользкая! Кот недоволен! Бунт!

— Полезная мазь, — я набрал ещё порцию и принялся за правое крыло. Коша дёрнулся, суставчатое сочленение рефлекторно сжалось, пришлось придержать его свободной рукой. — Тише, тише. Через месяц будешь рассекать небо, как истребитель. А пока — два раза в день, утром и вечером.

— Два р-р-раза⁈ — Архимед распахнул крылья от потрясения. — Каторга! Пытка! Птичка сочувствует!

Коша повернул голову к попугаю и выдал короткий предупреждающий рык — дескать, а ты бы помолчал, пернатый, тебя не мажут. Архимед мгновенно прижал хохолок и сделал вид, что внимательно изучает потолок.

У прилавка внизу, на линолеуме, устроились Лис и Зефир. Фенек сидел, подобрав под себя лапы, и наблюдал за экзекуцией, развернув в нашу сторону уши-локаторы. Между ними на лбу тускло мерцал знак двух спиралей — спокойный режим, ни удачи, ни невезения. Просто зритель.

Зефир, напротив, сидеть спокойно не мог в принципе. Пятнистый далматинец елозил по полу, скулил, тянулся мордой к прилавку, пытался поставить передние лапы на стойку и тут же соскальзывал, стуча когтями. Его хвост работал с частотой вертолётного винта. Щенок не понимал, что происходит, но на всякий случай переживал за всех.

— Зефир, сидеть, — бросил я, не отрываясь от работы.

Далматинец сел. На полторы секунды. Потом снова вскочил, крутанулся на месте и ткнулся носом Лису в бок. Фенек невозмутимо отстранился, даже ухом не повёл.

Из подсобки доносилось мерное кудахтанье Рябы — несушка устраивалась на ночлег. На стеллаже сухо шуршали сверчки — кормовая живность в трёх контейнерах негромко стрекотала, создавая фоновый шорох. Мыши в клетках тихо возились, перебирая подстилку.

От террариумов с кроликами слышалось характерное «хрум-хрум» — кто-то из ушастых грыз морковь. Фурия дремала в подсобке. Пых лежал в своём углу, свернувшись в рыжий пушистый шар. Маруся спала на полке, угнездившись на свёрнутом полотенце.

Тихий, мирный вечер. Точнее, уже почти ночь — часы над дверью показывали без четверти десять, а у меня ещё сегодняшний призыв не получен.

— Ну вот, — я закончил с правым крылом и вытер руки бумажным полотенцем. — Готово. Молодец, Коша. Держал себя достойно.

Мантикор немедленно сморщил нос, чихнул, обрызгав мне запястье мелкими каплями, и принялся яростно тереться мордой о деревянную стойку, пытаясь избавиться от запаха бальзама. Крылья торчали в стороны, блестя от «Аурума». Коша выглядел так, словно его окунули в масло. Обиженный, жирный и по-прежнему негодующий.

— Не тр-р-рись! — Архимед перелетел на кассовый аппарат. — Впитается! Лечебное! Дор-р-рогое! Импортное! Из Эмиратов! Птичка знает!

Коша зашипел на попугая, показав клыки. Архимед невозмутимо почесал лапой под крылом.

Я уже протянул руку к выключателю верхнего света, когда входная дверь распахнулась с таким грохотом, что колокольчик над притолокой жалобно лязгнул и замолк.