Здесь, на однообразном, с редкими останцами плато, жизнь борется за свое место под солнцем, используя слабости «противника». Как ни крепок бронированный шлаковой латеритной коркой песчаник, но и он разрушается, и его раскалывают трещины, отделяя слой от слоя, и он обращается в груды камней, и он крошится, вновь превращаясь в песок. И там, где монолитность пластов нарушается, там уже торжествует жизнь, там, укоренившись в трещинах, растут акации, там торчат среди развалов пучки злаков и ершики кустов; а в понижениях, куда сносится ливнями мелкозем, целые заросли мимозы и тамариска прикрывают грунт… И все-таки рыхлого грунта мало, очень мало; наверное, поэтому и термиты строят на бандиагарском плато совсем крохотные домики: воткнутый в землю раскрытый перочинный нож почти в два раза превышает термитник.

И люди по-своему приспосабливаются к сложным природным условиям. Деревни догонов, подобно замкам средневековых феодалов, почти всегда стоят на возвышенных участках плато и кажутся их естественным продолжением. Баккори Трауре проносится мимо деревень, не сбавляя скорости: деревни сторонятся дороги, проложенной по относительно ровным участкам.

Впрочем, и расположение и архитектура деревень объясняются не только приспособленностью к местным условиям. По давней традиции они строятся ныне так же, как и во времена «охоты на людей», когда догоны и переселились в «страну камней». Их деревни — деревни-крепости, как бы обнесенные сплошной глиняной стеной сомкнутых плосковерхих домов, прикрытых остроконечными соломенными крышами зернохранилищ, которые соединяются сложенными из крупных камней заборами там, где по тем или иным причинам образовался просвет. Маленькие деревни — во всяком случае, их обращенные к дороге стороны — подчас не имеют даже ворот, и проникают в деревню по приставным лестницам, сделанным из наполовину стесанных, раздвоенных в верхней части стволов с зарубками-ступеньками; на ночь лестницы уносятся внутрь, за ограду. А из глиняных крыш, подобно консолям средневековых крепостей, торчат балки, поддерживающие свод.

Мы проехали немало таких деревень — Сахна, Сингарма, Дандоли, Гоголо, Комодижили, — и все они были выдержаны в одном стиле. И у каждой деревни неизменно встречались баобабы, более корявые и узловатые, чем в других районах Африки, но неизменные баобабы-кормильцы. Догоны сами посадили их среди глыб песчаника и потом заботливо растили, чтобы собирать в дальнейшем долгую богатую дань. Они, эти сухие, безлистные сейчас баобабы, удивительно точно вписались в суровый и несколько однообразный ландшафт песчаниковых плато с деревушками-крепостями.

А поля, естественно, занимают понижения, отвоеванные у мимоз и тамариска. На плато слишком мало растительности, чтобы систематически выжигать ее, и догоны поступают иначе, чем гвинейцы, сенегальцы или малийцы других районов страны: они нарубают хворост, складывают его кучками на месте будущих лунок и сжигают непосредственно на поле перед посадкой; мы видели немало таких, уже готовых к севу полей. У деревни Сахна мы попросили остановить машины у поля, покрытого небольшими глиняными холмиками; оказалось, что так догоны хранят корни маниока до следующего сезона дождей: под каждым глиняным холмиком лежит корень, который начинает прорастать с первыми дождями; хозяева же таким образом избавляются от необходимости строить специальные помещения для хранения маниока. Но я не представляю себе, чтобы так же можно было поступить в более южных и влажных районах: термиты или иные столь же прожорливые существа немедленно уничтожили бы доверенные земле запасы.

И еще несколько деталей, запомнившихся в пути. Одежда у обитателей плато — ребята лет до пятнадцати ходят голыми, а женщины носят лишь повязку на бедрах — имеет один, сине-черный, цвет, что объясняется, надо полагать, свойствами местных растений-красителей. За пределы деревни мужчины выходят с мечами, что, впрочем, не мешало догонам приветливо вскидывать руку, когда паши машины проносились мимо. Очень живописна была группа караванщиков с груженными какой-то кладью ослами. Видимо, караванщики принадлежали к народу пэль — я предположил это по характерным для пэлей соломенным, отделанным кожей шляпам, — и, отправляясь с торговыми целями в дальний путь, они вооружились луками и стрелами и, конечно, запаслись водой, которую не так-то просто найти на плато: у каждого караванщика висел на боку вместительный калебас, которому была придана форма кувшина с узким, расширяющимся на конце горлышком… У стен одной из деревушек мы увидели среди детей совсем белого мальчика догона; почему-то он стремительно убежал от нас, наверное, его смутило появление такого количества белых…

Помнится, мы пересекли всего одну или две реки с остатками воды, и в памяти запечатлелась особая конструкция мостов: по дну реки в виде перевернутой арки были выложены плиты песчаника; этому вогнутому мосту явно не угрожало быть снесенным в дождливый сезон, а в остальное время он вполне выполнял свое назначение.

Деревня Санга — так назывался конечный пункт нашего следования. Джипы остановились в тени гигантских сейб, впервые встреченных мной в Сенегале и Мали, и мы вышли из машин, еще очень слабо представляя себе, что, собственно, нам предстоит.

— Не расходитесь, — предупредил нас мсье Шарль. — Сейчас я найду коменданта Санги, и машины поедут в туннель.

Речь все время шла об уступе Бандиагара, но мсье Шарль еще раз повторил: да, в туннель, и махнул в сторону дороги, уходящей за рощу сейб.

Прямо перед нами возвышались два каменистых холма, и на одном из них стоял сравнительно большой каменный дом, обнесенный невысоким парапетом, а на другом — деревушка-крепость. Пока мсье Шарль разыскивал коменданта, я успел сходить к деревушке, намереваясь прогуляться по ее улицам, но… постеснялся пройти за ограду. Широко разбросанные равнинные деревни — они как бы самим своим расположением свидетельствуют, что улицы их доступны всем. А деревня догонов — как запертый дом, в который просто неудобно входить без приглашения.

После всего, что мы усмотрели по дороге к Санге, меня ничуть не удивило бы, если б комендант селения вышел к нам с верным мечом в руке, кое-как прикрытый длинной полосой материи с прорезью для головы посередине. Собственно, я не сомневался, что так оно и произойдет.

Вместе с мсье Шарлем под сень сейб явился высокий могучего сложения человек с суровым лицом; у человека был высокий в морщинах лоб, мясистый приплюснутый нос, тяжелый подбородок. Как и Селябабука в Гвинее, комендант Санги носил тонкие бакенбарды, спускающиеся от висков к кончику подбородка, а толстогубый рот догона окружало кольцо редкой растительности. Комендант носил шапку, сшитую из лоскута темно-лилового бархата, штаны, спускавшиеся ниже колен, темную рубаху навыпуск; поверх рубахи была накинута длинная, сложенная вдвое полоса сине-белой материи с отверстием для головы, а на ногах — баскетбольные кеды.

В руке комендант держал не меч, а маленький полупроводниковый приемник.

— Долб Огобара, — представился комендант и застыл в простой, но исполненной достоинства позе; очевидно, он не знал, что нам нужно, и не знал, как себя вести.

Кузнецов объяснил коменданту, кто мы такие, и сказал, что мы приехали познакомиться с жизнью народов Мали и будем признательны Долб Огобара, если он покажет нам деревню Санга со всеми ее достопримечательностями.

Долб Огобара выслушал Кузнецова со спокойной вежливостью, но никак не прореагировал на его слова.

— Дамы и господа хотели бы осмотреть туннель и уступ, — сказал мсье Шарль.

— Да, мсье. — Долб Огобара чуть пожал плечами. — Пожалуйста!

Доло Огобара сел рядом с Баккори Трауре, и в переднем зеркальце перед шофером отразилась верхняя часть его властного, гордо замкнутого лица с маленькими глазами в припухших веках, — отразилось лицо человека, привыкшего и умеющего повелевать. Доло Огобара и по внешнему облику, и по манере держать себя заметно отличался от молодых энергичных комендантов Гвинеи пли Мали, и я спросил его, давно ли он назначен комендантом Санги.