Солнце медленно падает в океан, и морской бриз почти внезапно сменяется материковым. Он как будто немножко теплее. Так, во всяком случае, нам кажется, когда мы идем по мосту Федерб к вокзалу и прощаемся с Сенегалом, великой африканской рекой… Мы исходили весь город, мы были на базаре — ив сенегальской его части, и в мавританской, где продают верблюдов и ослов, — мы были на Варварийской косе и любовались океанским накатом… И теперь у меня есть возможность еще раз окинуть единым взглядом Сен-Луи и еще раз выверить его образ… Я мог бы добавить сейчас, что Сен-Луи — город ювелиров, изготовляющих украшения, которые с такой гордостью носят сенегалки… Я мог бы добавить, что Сен-Луи — город рыбаков, потому что жители его постоянно занимаются рыболовством, а в сезон большой рыбной ловли, с мая по июль, до шестисот пирог каждое утро уходит в океан; если иметь в виду нынешний Сен-Луи, рыболовство далеко не последняя деталь в его облике…

…Мы возвращаемся в Дакар поздно, в два часа ночи.

Двери на балкон были весь день закрыты, и в номере душно. Я распахиваю двери настежь. Тихо, и отчетливо слышно, как стекает с крыш и падает на камни роса, — так сочится она с кровель и листьев каждую ночь и не только смывает дневной прах, но и питает, поддерживает жизнь саванны, жизнь ее трав, мимоз и акаций. Ночь кажется прохладной, — может быть, потому, что очень уж душно было в комнате, а может быть, потому, что обильная роса в моей памяти неотделима от чистого свежего утра, от предрассветного холодка.

Близится еще один день, который нам дано провести в Сенегале.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Весь день вчера мы ездили по городу, знакомились с его достопримечательностями, побывали в одном из музеев, осматривали окрестности. А сегодня нам предстоит совершить последнюю поездку по стране, на юг от Дакара, к устью реки Салум. Железная дорога туда не проложена, и на сей раз мы получили разрешение ехать в автобусе. По словам мсье Лабери, до устья Салума всего около ста двадцати километров, и дорога не очень утомит наших дам. Во всяком случае, мсье Лабери надеется на это. Мы— тоже.

Путешествовать по Африке рекомендуется в утренние и послеполуденные часы; днем, когда солнце добирается до зенита, становится, честно говоря, жарковато. Ни в прошлом году, ни в нынешнем, насколько помню, нам ни разу не удалось соблюсти это хорошее правило, но мы добросовестно пытаемся следовать ему и поэтому стремительно заглатываем завтрак.

Сегодняшний завтрак, как и все предыдущие, начинается с болгарской простокваши: ее подают точь-в-точь в таких же баночках, как где-нибудь в Варне, Тырново или Пловдиве, и точно так же ставят на стол вазы с сахарной пудрой. Весьма неожиданное утреннее добавление к французской кухне объясняется тем, что владелец нашего отеля — болгарин, лет тридцать назад натурализовавшийся во Франции, а потом переселившийся в Дакар.

Мне неведом тот конкретный путь, который привел эмигранта из Болгарии в Африку, но в самой фигуре владельца отеля нет ничего загадочного. Не помню, по какому поводу, но как-то зашла речь о религии, и владелец отеля сказал, что сам он православный, жена у него протестантка, а дети католики. Эта внешняя «веротерпимость» на поверку оборачивается обычной беспринципностью. Родина, страна, убеждения — все это пустое, а реальное — деньги.

Где их добывать? Там, где легче, а в Африке они доставались и достаются проще, чем во Франции… Как? Безразлично.

Я говорил, что улица наша лишена дневных центров притяжения, но зато располагает вечерним: фабрикант болгарской простокваши (он выпускает две с половиной тысячи баночек в день) и владелец отеля содержит еще публичный дом, не работающий только по пятницам (день молитв у мусульман)…

…Отель «Мир» имеет два, если так можно выразиться, корпуса, причем расположены они на разных сторонах улицы. Второй корпус, поменьше, обнесен высоким забором с металлическими шипами поверху, и к этому забору пристроена халупка, которой владеют два сенегальских предпринимателя — муж и жена. Передняя, обращенная к улице, часть халупки отведена под лавку хозяйственных товаров; лавка настолько мала, что за прилавком умещается лишь один человек: обычно там сидит жена, а муж поджидает покупателей, сидя прямо на земле, у высоченного забора. Вторая часть халупки целиком занята ложем: вечером супруги забираются на него прямо с улицы, а утром, спустив ноги с кровати, оказываются на улице.

4 апреля, незадолго до нашего приезда, одну из центральных площадей Дакара переименовали в Площадь Независимости. Вчера нас возили туда. Основная достопримечательность площади — огромное здание французского банка. Из стекла и бетона, ультрамодернистское здание это служит местом сосредоточения бесчисленных лимузинов, то и дело подкатывающих к подъездам, стеклянные двери которых снабжены фотоэлементами и бесшумно распахиваются перед входящими в них важными особами.

…Мы все еще пробираемся среди уличной толчеи по Дакару, огромному городу с трехсоттысячным населением, мы захватываем краем европейские кварталы, раскинувшиеся на базальтовом плато, кварталы, застроенные виллами, увитыми бугенвиллеей, и белыми, открытыми бризам с океана административными и жилыми многоэтажными зданиями… Мы проезжаем мимо огромного порта — вчера мы осматривали его и видели горы арахиса, сложенные у причалов; на арахис приходится восемьдесят процентов экспорта Сенегала, и выручка от продажи образует важнейшую составную часть бюджета страны. Путь наш минует африканскую часть Дакара, но вчера мы были в медине, видели ее кривые, без зелени, улочки, темно-серые фанерные домики под толевыми крышами и даже заходили в гости к Бадиану.

Бадиан не зря совершил поездку по странам Африки. В Конго он встречался с Патрисом Лумумбой; гибель героя конголезского народа потрясла его. Бадиан говорил нам, что считает своим долгом написать книгу о жизни и трагедии Лумумбы и работает над ней.

Он надеется в скором времени закончить книгу, и он закончит ее, если какие-либо непредвиденные обстоятельства не помешают ему.

— Рюфиск, — говорит Бадиан; он гид и не забывает о своих обязанностях. — Бывший центр арахисового района.

Да, как и Луга, — бывший. Когда-то французы насильно заставляли сенегальских крестьян выращивать арахис, а ныне земли истощены и брошены. Кстати, фосфориты, которые добываются у Тиеса и которые хотя бы отчасти могли восстановить плодородие почв, французы вывозили и продолжают вывозить за пределы Сенегала.

Нынешний Рюфиск — в общем мало чем примечательный городок — запомнился нам еще огромным зданием обувной фабрики, на котором красовалась вывеска: «Батя». Изгнанный из Чехословакии обувной король подвизается ныне в странах Африки и Южной Америки… Цементный завод под Рюфиском, в местечке Баргни, — ветер нес в сторону синего океана белые прозрачные облака пыли — тоже, конечно, принадлежит иностранной компании.

Баобабовый лес. Честное слово, не представлял себе, что может быть такой. Баобабы всегда рисовались мне одинокими гигантами, возвышающимися посреди саванны, а здесь — настоящий парковый лес из баобабов, среди которых просто теряются все другие деревья, за исключением веерных и кокосовых пальм. Тонкие, зеленогривые пальмы воспринимаются в баобабовом лесу как талантливо найденный художником штрих, оживляющий весь пейзаж. Баобабы стоят без листьев — лишь отдельные редкие сучья почему-то зеленеют, — и узловатые растопыренные ветви их опалены солнцем до цвета золы.

Соломенные деревушки, выстроившиеся вдоль дороги, забиты зеленью — пальмами, манго, дынными деревьями; маленькие деревца за околицей прикрыты сетчатыми колпаками из колючих веток, чтоб не повредил скот, наверное… Кое-где гуляют по сухой саванне палы, оставляя после себя черную, подернутую пеплом, долго дымящуюся землю… Изредка попадаются небольшие стада зебу и черно-белых овец… Огромные грифы — шарояры — нехотя отлетают в сторону, завидя автобус… А за деревушками, за баобабовым лесом то просвечивает, то угадывается океан— холодный, спокойный, и когда дорога выходит на берег, мы видим черные фигуры рыбаков, вытягивающих закидные невода.